Whatever it takes: чего бы это ни стоило

х х х 5.

<…> Ты должен, Всех обмануть, желая стать, как все: Придать любезность взорам, жестам, речи, Цветком невинным выглядеть и быть Змеей под ним. — леди Макбет, сэр Уильям Шекспир

Хошимин, Вьетнам — Когда начались твои проблемы со сном? Чжань нехотя поворачивает голову, чтобы посмотреть на Ибо. Тот уже стянул с вазочки на тумбе квадратик презерватива и теперь играется с оберткой, немного надрывая её с разных боков, устроившись в подушках удобнее. Чжань лежит рядом, черной жердью по атласному постельному белью похабно красного цвета, следит за чужими пальцами: отмечает их длину, эстетику слегка налитых вен, силу, скрытую под кожей, форму ногтевых пластин. Извечную привычку откусывать заусенцы, абсолютно мальчишескую. От которой надо бы избавиться. — Зачем ты спрашиваешь? Ибо пожимает плечами. Откидывает надорванный презерватив, тянется за следующим. «Skyn oroginal», без латекса, видимо, у кого-то аллергия или эти просто дешевле? Но разве? Ибо хмурится. Всё же странная обёртка, и странное название. С ошибками. Чжань отворачивается, складывая руки на своем животе. Тянет медленно, после паузы: — Я слышу, как работают шестеренки в твоем мозгу. Это б/у презервативы. Интимные дома и салоны собирают их, отвозят на подпольные предприятия. Там их кипятят, сушат на деревянных фаллосах и снова суют в пачки. На последних словах Ибо нервно откидывает от себя очередной квадратик в фольге, уставившись на коллегу. Чжань вскидывает руку, чтобы посмотреть на часы. Для салона с такими расценками их «заказ» безбожно опаздывает. Но через минуту всё же вплывает в комнату в одном белье, бросая ленивое «заждались, сэр?» Ибо усмехается. Лицо Сяо Бая становится непроницаемым, когда он переводит взгляд с одного на другого и обратно. Закрыв за собой дверь до щелчка, он остается стоять там, прислонившись к ней спиной. — О двойном тарифе меня не предупреждали, это согласовано? Ибо переводит взгляд на Чжаня. Он никогда еще не видел его «вежливый вариант улыбки», и от этого мурашки по коже, если знать этого человека на самом деле. Чжань переходит на кантонский, заставляя «хостес» склонить голову набок: — Нам не нужна твоя задница. Нам нужна информация. Если в комнате есть прослушка или камера, отключи, пожалуйста. Нам сказали, что ты владеешь связями и всеми сплетнями Хошимина и окрестностей. Я понимаю, что знать и помнить всё очень сложно, у тебя должна быть «база». Так что… выключи, хорошо? Бай поджимает губы. Ибо думает о том, что у них мало времени, так что встает на колени и манит к себе парня двумя пальцами. Камеры-то работают пока и все должно быть похоже на прелюдию. Картинка важнее звука, да и дешевле. Значит на камерах микрофона нет, это личная прихоть Сяо Бая. Тот слушается, и в этой покорности есть что-то… неправильное. Ибо очень это не любит, но сейчас не до философии. Он прижимает парня к себе, скользит ладонью по теплой спине и забирается под резинку белья. Нащупывает этикетку палёных кляйнов, которая слишком твердая для ошметка ткани. Ибо выдергивает её с мясом, и отпускает парня, сжимая «мушку» в пальцах. На тумбе стоит стакан со спрайтом, так что Ибо кидает микрофон туда. Чжань, который внимательно наблюдал за этим шоу, едва слышно фыркает, осторожно достав маленький глок из-под лежащего рядом пиджака. Бай отмечает пистолет взглядом, вздыхает как-то… устало. Чжань спокойно шепчет: — Теперь камеры. Бай криво улыбается, проходит в угол комнаты и кивает наверх. Там есть дебильная искусственная роза в подвесной вазочке. Ибо, недолго думая, тянется за своим ботинком, чтобы сбить камеру из угла. После удара та, вместе с цветком, отлетает куда-то за кровать. Отлично. Сяо Бай складывает руки на груди. — Вы все равно должны мне полную сумму. В конце концов, я что… зря жопу депилировал? Чжань кивает, почесывает висок глоком, заставляя Сяо Бая внутренне поежиться, а Ибо посмотреть осуждающе. Он давно заметил, что Чжань настолько сросся с оружием, что не воспринимает его как нечто… отдельное? Опасное? Или ему все равно? Ибо это не нравится, но он не в праве ничего говорить и указывать. Пока что. Он вздыхает, садясь в кровати по-турецки. — Конечно мы заплатим вторую часть суммы. Какой бонус ты хочешь за инфу? — Смотря кто вы вообще такие. Ибо переводит взгляд на Чжаня. Тот о чем-то явно задумался, смотря перед собой. Ибо окрестил это явление «бессонные завтыки». От недостатка сна, тем более хронического, зависать так — обычное дело. Чжань вытягивает свои длинные ноги по кровати и обнимает себя руками, глок прижат к левому плечу, ствол снова почухивает его по руке. Снайпер наконец-то фокусируется на Бае: — Тебя посоветовал Чжочэн, когда-то ты ему очень помог, только, кажется, шлюхой ты тогда не был, но как удачно все складывается теперь. Так что мы из той же конторы. Чего ты хочешь? Бай хмыкает со знанием дела, сразу же понимая, что к чему. Он смотрит только на Чжаня, подходя к краю кровати, в итоге и садясь на неё. Ибо зачем-то протягивает ему подушку, поясняя: — Может, тебе хочется прикрыться? Сяо Бай смотрит на него не мигая, затем снова кидает взгляд на снайпера, не глядя забирает подушку из чужих рук, обнимая её: — Этот щеночек всегда такой милый? Сяо Чжань устало пожимает плечами, он все ещё ждет ответа. Бай собирается с мыслями где-то минуту, а затем медленно говорит: — Я… хотел бы… у них мои документы… и я здесь уже как год. Меня отдал… парень в уплату долга, я отрабатываю его… ну. Они так договорились. Я просто хотел бы свои документы и вырваться отсюда. Вы можете с этим помочь? Чжань переводит взгляд на Ибо. Это же он среди них двоих рыцарь в сияющих доспехах. Ибо кивает, так как ему такой расклад очень даже по душе. — Где хранятся документы? Бай обнимает подушку покрепче. — Наверху. В кабинете Чунга. Это последняя дверь, на ней ещё плакат… там сейф. Ибо кивает, встав с кровати. Он потягивается всем телом, привлекая к себе внимания и Чжаня и Бая. Только если последний смотрит с интересом, то взгляд первого понять сложно. Ибо трёт лицо и кивает сам себе: — Тогда так. Я иду забирать документы и по пути вырублю… большую часть ваших бугаев, что еще остаётся… вы пока говорите тут. Я возвращаюсь, мы выводим тебя вдвоем, перечисляем бабло, как за «ночь». Подкинем до аэропорта и по нашим каналам устроим вылет. Тебя встретят на той стороне. Увы, новую жизнь придется начать там, где выберут. Да? Я правильно рассуждаю, гэ? Сяо Чжань кивает. Ибо ещё раз кивает в ответ, обувается. Прежде чем закрыть за собой дверь, он с легким ехидством бросает «не развлекайтесь без меня!». Ибо не видит, как Сяо Чжань устало закатывает глаза, а затем трёт переносицу. Молчание немного затягивается, так что Бай решается подать голос: — Так… какая информация нужна? Чжань возвращается в реальность, хоть, честно говоря, это становится всё труднее. Он явно перешел какой-то рубеж и функционирует сейчас на остатках ресурса. Ему нужно просто поспать, вырубиться хотя бы со снотворным, но добрых часов восемь. Но нет. Он проспит целые сутки, когда всё это закончится. Сяо Бай смотрит на него с любопытством, но без страха. Кажется, для последнего нужно нечто большее, чем мелкий глок. — Девочка. Дочь чиновника. Внебрачная дочь. Держат в заложниках. Детали мне не нужны, только местонахождение. Последнее — дом на воде в южных трущобах. Какие еще точки могут быть? Бай задумчиво мычит, перебирая варианты в голове. Про девочку знают, довольно большой куш, за эту работу хорошо платят, так что желающих было много. Бай знает, кто ведёт операцию, так что, нетрудно предположить… — Первым местом была квартирка над базаром. Потом дом на воде. Всего точек три, значит, осталась последняя. Джунгли. Старая база. Подземные туннели. — Разве сейчас это не просто туристические достопримечательности? Сяо Бай хмыкает, обнимая подушку покрепче и устраивает на ней голову: — Этими туннелями прорыто все на километры. Туристам отдан мелкий клочок, а так… надежное место. Старые ловушки. Странно, что за девочку не говорят ни цифр выкупа, ничего в принципе… зачем её вообще держат? Шантаж чиновника? — Без понятия и мне все равно. Надо просто вернуть девочку, и все закончится. Всё закончится… Сяо Чжань прикрывает глаза. Бай смотрит на него слишком долго, Чжань чувствует это, так что молча открывает глаза опять, чтобы посмотреть в ответ. Бай тихо шепчет: — Вы красивый. Но вам нужно поспать. Чжань хмыкает: — Высплюсь, когда задание будет выполнено. Тебе нужна одежда. Судя по грохоту и визгу, Ибо уже заканчивает. Не умеет работать тихо. Тайфун хренов… Чжань снова потирает переносицу. Недостаток сна влияет на мироощущение, голова словно чугунная. Чжань даже не дергается, когда чужие пальцы принимаются массировать его голову. Это помогает только на момент касаний, но не тогда, когда пальцы исчезают. Но хотя бы что-то. — В какой город ты хотел бы? Сяо Бай убирает руки окончательно, заползает в кровать поближе. — Если я скажу, именно в него меня и не отправят, потому что будет считаться, что я мог бы кому-то сказать о желании жить в нем? Сяо Чжань просто кивает. Тут нечего добавить. Бай укладывает подушку себе на живот. Все кажется достаточно нереальным, чтобы правда поверить — совсем скоро он улетит из этого проклятого места. — Мне всё равно. Главное, чтобы не Вьетнам. Чжань повторяет эхом «не Вьетнам». Дверь в комнату резко открывается, на щеке у Ибо росчерк крови, он кидает паспорт и пластмассовые карточки Бая на кровать: — Какого херна вы тут разлеглись?! Поехали-поехали-поехали… гэ, ну что за дела, ты как старая черепа… ладно-ладно, просто будь более резвой черепахой. Не смотри на меня так! У меня не было выбора! Чжань, протискиваясь мимо Ибо в дверях после Сяо Бая, тыкает пальцем ему в грудь: — Ты маньяк. Ибо усмехается краем рта, затем резко подается вперед, прикусывая нижнюю губу снайпера. Тот слизывает с неё гулкую боль после такого нападения, но ничего не предпринимает в ответ. Просто смотрит. Ибо тихо уточняет, позволяя голосу снизится до хрипотцы: — И что? Даже по яйцам не дашь? Это только для интерпола? Вместо ответа Сяо Чжань безошибочно и больно щипает Ибо за сосок под рубашкой, заставляя того издать нечто матерное. Месть не заставляет долго ждать — Ибо снова подается вперед, в этот раз прихватывая губы куда вдумчивее, вжимая Чжаня в дверной косяк. Последний не знает, почему не отталкивает, почему ласкает в ответ и позволяет укусить себя еще раз, прежде чем с силой отпихнуть Ибо от себя, вытирая рот тыльной стороной ладони. А затем щипает этого придурка ещё раз, за всё тот же многострадальный сосок. Бай застает гримасу боли Ибо, непроницаемость взгляда Сяо Чжаня, которая как-то не кликает с его припухшими губами, когда оказывается перед ними в леопардовой футболке, леггинсах и со спортивной сумкой. — Что? Я всегда был готов к побегу. Не верил, но надеялся… Чжань перебивает, цедя между зубов: — Да поехали уже. У выхода приходится перешагнуть через пару тел, из номеров выползают свободные «работники», совершенно не понимая, что происходит и как теперь быть. Бай громко прощается со всеми на китайском, за что получает подзатыльник от Ибо. Им еще нужно заехать заправиться, а то и в аэропорт надо, и в джунгли, судя по всему. Чжань мечтает о том, как первым делом выпьет виски в тишине своего дома. А потом… а что потом, он ещё не придумал. Но всему своё время. Он зависает на мысли: если глотнуть виски сейчас — его губы будут печь. х х х У неё есть фломастеры, блокнот и лампа. Сложно определить время суток, но ей это уже не кажется важным. Тут постоянно сыро и холодно, приходится кутаться, греть руки друг о дружку или касаться все той же лампы — плафон нагревается. Правда, что будет, когда батарейки закончатся? Вставят ли новые? Или придется сидеть в полной тьме, пока её глаза не выкатятся, как у рыб, которые живут на глубине? У Янли много вопросов, но раз за разом она лишь рисует. Маму. И молчит. То, что она успела понять за свои годы жизни: вечно ничто не длится. Самые скучные уроки заканчиваются, невкусная каша — тоже не вечна в тарелке, урчание желудка прекращается, только с жаждой все обстоит сложнее. Но у неё есть вода. Приносят стакан каждые два часа. И иногда что-то пожевать. Всё не так плохо. Девочка убеждает себя в этом, вспоминает все сказки, что читала раньше, истории, что слышала, мультики, которые смотрела. И фильмы тоже. Как тот последний, что они смотрели с мамой. Как раз в то утро, кажется. Это же случилось утром? Или днем? Все, что Янли помнит, — выстрел, пока она пыталась вырваться. Её тащили по коридору, а из гостиной раздался этот жуткий хлопок. Она не знает, что именно это было. Она визжала слишком громко после этого, чтобы услышать что-то ещё, её рот зажимали каким-то куском ткани. А потом она отключилась. Проснулась уже в машине. В другой стране, судя по всему. И стала молчать. Нельзя провоцировать людей с оружием. Так учил её папа. Нужно быть умнее, тише и не провоцировать. «Быть кроткой». Янли не уверена, что точно понимает, что это значит. Но старается быть тихой и не напоминать о себе чаще необходимого. Ей холодно, но это терпимо. Она хочет есть — делает запасы из тех сухофруктов и орехов, что ей приносят. Сложнее только когда хочется в туалет. Она терпит до последнего, прежде чем подойти к углу своей землистой «камеры» и постучать в дверь. Её сразу отводят чуть дальше по коридору подземелья, в комнату два на два метра, где жутко воняет. Там есть яма. Янли постоянно боится провалиться туда, но не потому что не сможет вылезти. Она станет очень грязной и это может разозлить этих людей, так ведь? Было проще, когда они были в той квартире где-то посреди шумного города. Или в дряхлом доме у воды. Еще один урок, который Янли поняла: всегда может стать ещё хуже, как бы ты ни верил, что это невозможно. Именно об этом она думает, когда земля сверху начинает немного сыпаться. Она тут же представляет, как чернозем рухнет на ее голову и погребет заживо. Этого девочка выдержать уже не может, живя лишь одной надеждой на то, что всё это закончится, но не так же. Оно должно закончится светом. Должно закончиться руками мамы, её поцелуем в макушку, запахом цитруса и цветов её волос. Янли забирает последний рисунок, прижимает его к себе, прячась под стол. Тут есть только он, табурет и циновка в углу. Лампа гаснет, забирая Янли в кромешную тьму. Она жмурится, слезы горячие, в горле что-то сжимается и кажется, что совсем скоро станет нечем дышать или она просто разучится это делать. Проходит всего пару секунд или целая вечность. Земля снова сыпется сверху, раздается как-то непонятный шум, затем взрыв, после которого земли становится больше. Янли слышит, как она стучит по столешнице. Рыхлая, сырая, тяжелая. Дверь неожиданно выбивается, свет врывается в комнатку, Янли душит в себе визг, продолжая жмуриться. А затем впервые за долгое время слышит родную речь: — Янли. Янли, все в порядке. Мы забираем тебя. Дай мне забрать тебя. Янли? Девочка отключается снова, только в этот раз вовсе не потому что кто-то зажал ей рот хлороформом. А потому что все, кажется, наконец-то заканчивается. Либо станет ещё хуже. Чикаго, штат Иллинойс Вэйвэй очень похожа на Фэя, когда спит. Это глупо отрицать. Когда встал вопрос о том, кто будет донором спермы, Фэй утверждал, что нужно взвесить все за и против, подойти к вопросу со всех возможных сторон, в итоге смешать, как обычно и делают, и дать судьбе выбрать… Хенг никогда судьбе не доверял. Так что просто не сдал свою, попросив сохранить это в тайне. Паршиво ли ему от этого? Ничуть. Заводить ребенка, работая на такие структуры, имея всё это прошлое — вот, где паршиво. А сам Хенг не считал, что его генетический материал стоит продолжения рода, нет уж. Кто его мать, кто его отец — кто знает? Кем он был и кем ему пришлось стать, прежде чем он столкнулся с Хань Фэем. А еще аллергии, может, наследственные болезни, выяснить которые все ещё сложно. Нет уж. Другое дело — Хань Фэй. Благородство, куда ни плюнь, здоровье — можно в космос отправлять. Никаких вредных привычек, кроме желания, чтобы все работало идеально и было идеально. С одним исключением в этой картинке: Хенг был воплощением всего не_идеального в его жизни, и он почему-то всё это горячо любил. Как и их дочь. Хенг садится на пол подле кровати, протягивает руку, чтобы погладить Вэйвэй по щеке. Сорок минут назад к ним пришли. Не так пафосно, как бывает, когда к вдове приходят из армии США, чтобы сдать… что там. Флаг? Форму? Письмо с сожалением и денежную компенсацию? Хенг не в курсе. Им приносят кольцо. Молча кивают. На почте ждёт письмо с инструкциями и кодами. Надо выбирать, как быть дальше. Жить на базе или окончательно рвать отношения с MDZS, отдавшись в программу по защите свидетелей. Будь Хенг обычным гражданским — все было бы проще. Но нет. Он бывший террорист, затем — инструктор и наставник бойцовских подразделений, за которым продолжают следить и приебываться за каждую мелочь. Его так просто не отпустят. Единственная строчка, которая вселила в него надежду и заставила работать мозг куда более бурно: тело не найдено. Не считая парочки зубов и кольца. Для MDZS, учитывая масштаб взрыва и его последствия, это достаточное основание, чтобы вписать «погиб при исполнении». Для Хенга это значит только то, что тела Хань Фэя нет. А остальные зубы он и сам ему выбьет. За весь этот ебучий цирк. И за то, что придется пережить сейчас их дочери. Но раз Хань Фэй поступил именно так. Должна была быть причина? Хенг немного приподнимается, шмыгая носом. Он успокоился не так давно, пригубил половину бутылки вина (подарок Хань Фэя на какую-то из их дат, терпкое, сладкое и красное, очень к случаю). Нужно будить дочь. Нужно забирать дочь. И нужно понять, что происходит. Без Хань Фэя его защита даст трещину, как бы Баошань его ни любила и ни защищала. Сколько бы лет не прошло и сколько еще не пройдет — он все равно террорист в глазах сообщества КНР, как минимум. Нет доверия, нет свободы в жизни. И он смирился с этим, ведь ему ничего не нужно, кроме его Хань Фэя и их Вэйвэй. Он согласился натаскивать тех, кто убивает его ребят, он предал то, во что верил, разочаровался в каждом постулате того, что вдалбливали ему с детства. Он научился любить и ценить. Он научился выбирать. И за то, что он выбрал — он готов убивать. Своих, чужих. Добрых, плохих. Справедливо или нет — без разницы. Что это вообще такое? Кто имеет право судить? Хенг целует дочь в щеку несколько раз, гладит по волосам. Вэйвэй ерзает, причмокивает, затем открывает глаза, сонно фокусируясь на лице папы. Детскую заливает теплый свет ночника, а на потолке — все еще полотно звезд. — Па?.. — Все хорошо, родная, все хорошо. Просыпайся. Нам нужно ехать. — Что-то случилось? Па? Хенг целует дочь в лоб, прижимается губами ближе к виску, стараясь таким образом заземлиться. Сейчас им нужен вовсе не папа-Хенг, не муж-Хенг, а Хенг, который может выжить и вытащить своих из любой непроглядной задницы. Пора очнуться.