Whatever it takes: чего бы это ни стоило

х х х 12.

If your heartaches seem to hang around too long And your blues keep getting bluer with each song Remember sunshine can be found behind a cloudy sky So let your hair down and go on and cry — Johnnie Ray

Япония, Окинава, город Гинован Кэтсу Накамура любит винил. Что может быть более стереотипным, верно? Старик-японец, сдувающий пылинки с пластинок. Он как раз ставит одну на вертушку. Проигрывателю уже столько лет, но работает он исправно. Это вызывает уважение, как ни крути. Кэтсу вслушивается в шорохи, ощущает теплоту звучания, особо не вдумываясь в слова песни. Мелодия и голос переносят его в прошлое. А говорят, что машины времени не существует, а? Кэтсу берет стакан с тумбы у кровати. В нём довольно крепкий ром. Кэтсу никогда не любил алкоголь, но сейчас речь вовсе не о нем. Старик пьет, слушая и слушая одну и ту же песню. Иногда поправляет иглу проигрывателя, что-то подкручивает. Через время решает, что час настал: достает из сумки обычную картонную коробочку. Потрепанная временем, на каждом уголке отблеск скотча. Её хранят бережно, словно внутри, без малого — слитки золота. Но там нечто намного более ценное. На первом снимке Гонконг, 1959 год. Им с Боджингом тут по двадцать пять, наверное? Так ли важно. Гордые красавцы на фоне истребителя. Песне, что звучит сейчас, в тот далекий год было всего два года. Все ещё хит, звучащий медляком на каждой вечеринке. Особенно здесь, на базе ВВС США, всего в паре километров от отельчика. Боджинг был «американским азиатом», Кэтсу — японским военным фотографом. Впоследствии уважаемым режиссером документального кино. Своей лучшей работой он считал ту, где отснял повседневную жизнь. Совместную повседневную жизнь с Боджингом. Эту ленту никто и никогда не увидит. Кэтсу назвал её «необратимость». По факту, ему не о чем жалеть в своей жизни. Да, они жили скорее скрытно, чем открыто, но разве была альтернатива? Нет, не для них. Не с любовью Боджинга к небу, и не с эго Кэтсу. Но вышло ведь недурно. Да, оба были женаты. У обоих — по дочурке. И жён своих они любили, просто… иначе. Дружили семьями. И никогда не переходили границ. Могло показаться, что это могло бы вызвать внутренний конфликт — жить двойной жизнью, — но на деле… они просто урывали счастье во всех возможных проявлениях, разве не так? Сейчас, спустя годы, все кажется мелочным и не таким уж важным. Сейчас Кэтсу остался совсем один. Уже как лет пять совсем один. Нет, дочь в Токио и у него есть внуки (мальчишки-близняшки, такая чудная редкость!), есть семья Боджинга… его жена, которая, оказывается, всегда о них знала. Его дочь тоже прекрасна. Не родила и не собирается, всю себя отдала карьере, явно в отца. Но всё это совершенно не то. Когда в мире больше нет того, чье существование дарило смысл и целостность, становится пусто. Просто пусто, что тут еще можно добавить? Одинокие прогулки по местам, которые расцветали только если вы были там вместе. Музыка, которая возвращает к тем моментам, что ещё раз пережить никогда не удастся. Запахи, картины, одежда и книги. У Кэтсу больше нет ресурса всё это тянуть в одиночку. Жизнь без Боджинга не была жизнью, а лишь отбытием срока. Недавно Накамура прочел, что если человек живёт дольше восьмидесяти четырех, он больше не возвращается на эту землю. Не перерождается, идёт куда-то… дальше. Проблема в том, что Боджинг дожил до семидесяти семи. А здоровье Кэтсу, рожденного на Окинаве и прожившего тут большую часть сознательной жизни, радовало его как шестидесятилетнего. А ему уже восемьдесят два. Он проживет и два года, и все пять, хоть десять. Но это значит… — Мы больше никогда не встретимся, баобао… как так? Кэтсу смотрит на фото Боджинга. Он помнит, как сделал этот снимок. Они были на пляже военной базы. Боджинг тогда слинял с какого-то там совета… Кэтсу и сейчас помнит, как Боджинг пах дорогим одеколоном, характерным запахом кожаного бомбера с меховой опушкой. Он улыбается не в объектив, а Кэтсу за ним. Тот улыбается в ответ. Песня начинается заново. Сколько раз они танцевали вместе, дурачась по пьяни, но сколько же раз всерьез: только вдвоем, в крохотной комнатушке, где стоял точно такой же проигрыватель. Когда песня идет на очередной заход, Кэтсу запивает горсть таблеток, укладываясь на постель. Он кладет фотографию Боджинга на соседнюю подушку и закрывает глаза. В последний раз в этой жизни. х х х — Девушка, ну что вы приебались к этой кошке… — Я вас не понимаю. — Зато я вас чудесно понимаю. Ван Ибо почти что лежит на стойке ресепшена, подпирая голову рукой. Он уже говорит с администратором на китайском, пока та ждёт распоряжение сверху относительно того, что у гостей с собой животное. Просто прелестно. Они обошли сегодня столько санаториев и домов престарелых, что аж страшно. По адресу этот Кэтсу Накамура не находился, нигде в других подобных местах его не было. Пора было закрывать тему со своим благородным порывом, решать что-то с Кошкой и валить. Но сначала — выспаться. Ноги гудят, Окинава совсем не радует, Сяо Чжань кашляет и отмахивается от него, отрицая, что явно приболел. А Кошка… Кошка почти что постоянно спит. У Ибо есть подозрение, что она в скором времени может и не проснуться. Чжань стоит у автомата со снеками, изучает позиции так, словно это раскладка меню ресторана. Ибо сканирует его спину, затем подмечает, что тот снова закашлялся, и подходит ближе: — Могу поклясться, если бы мы не были китайцами, уже давно валялись бы в номере… Что ты хочешь, гэ? Тот пожимает плечами. Девушка на ресепшене включает телик погромче. Чжань невольно оборачивается на звук. Местные новости. «‎… был найден мертвым в отеле при базе ВВС США… Кэтсу Накамура, восемьдесят два года, известный документалист, его работы… церемония прощания с мэтром…» Сяо Чжань подходит к стойке, чтобы посмотреть сюжет. Ибо остался у автомата, все еще рассматривая жестянки с лимонадами, шоколадные батончики, чипсы, печенье… Когда Ибо возвращается к своему гэ с пачкой чипсов с лососем и двумя банками спрайта, Чжань складывает руки на груди, досматривая репортаж. — Опоздали. — Что? — Дед умер. Ибо вскидывает бровь. Абсурдность ситуации зашкаливает. Администратору наконец-то звонят и дают добро на то, чтобы гости разместили и своего кота. Только от них требуется подпись на специальном соглашении, где они клянутся, что их животинка не обосрет им весь их фешенебельный отель. Ибо размашисто оставляет подписи везде, где требуется, дает отсканировать свои паленые ID карты и вносит залог в два раза больше оговоренного. Лишь бы можно было уже лечь. Сяо Чжань методично изучает статью за статьей. Чёрт знает, чем его так сильно задел этот дед и вся его история, но чем больше он вникает, тем интереснее. Ван Ибо чертыхается в душе, там что-то падает, снова слышится приглушенный мат сквозь воду. Чжань переводит взгляд на Кошку. Та, кстати, есть на паре фотографий режиссера. На одной из таких фотографий она даже ютится между режиссером и его «сердечным другом» — капитаном ВВС Уилсоном. Уилсон с именем Боджинг, а для своих просто Боб. При рождении и вовсе — Вэймин. Они познакомились, когда Накамуру определили на их базу в качестве фоторепортера. И тот оказался талантливым малым… Сяо Чжань откладывает телефон, только когда Ибо возвращается в комнату, обмотав бедра полотенцем. Чжань усмехается: — Ты же брал с собой одежду, чтобы переодеться… а вышел все равно так. Тупость или коварство? Думаешь, я ещё не насмотрелся за эти дни? Ибо пожимает плечами, затем, прям так, в этом дурацком полотенце, лезет на постель. Чжань морщится от влажных объятий, полотенце комкается и Ибо голый спустя пару минут. Чжань фырчит, затем пыхтит под тяжелым телом: — Кошка, фас! Как раз жопой кверху лежит… Ко-о-ошка! Животному все равно. Кошка только что поела, улеглась на облюбованном шарфе, который кинули на кресло у окна, и имела всех в виду. Когда-нибудь и Сяо Чжань хотел бы достичь такого уровня дзена. Но пока что… Чжань сдаётся. Пальцы вплетаются во влажные волосы на чужом затылке, Ибо мычит что-то одобрительное в его шею, затем в неё же целует. От касания тепло, немного щекотно. И оно провоцирует нечто… от чего хочется улыбаться? У Чжаня нет сил с этим бороться, пусть так. Сяо Чжань сдаётся во второй раз, шепчет мягко, не скрывая ни теплоты в голосе, ни улыбки: — Тебе надо подстричься… мне нравится, но в глаза же явно лезет… Куда это годится? — М-м. Ну, в ближайшее время в парикмахерскую я вряд ли попаду, ты так не думаешь? Хочешь быть моим стилистом? Я доверяю тебе настолько, что даже разрешу обкорнать… только ножниц нет, не знаю… ножом не очень крутая мысль… Чжань бросает короткое «не» и целует Ибо в те самые волосы. Несколько минут блаженной тишины. Оба понимают, что вечно она жить не может. Ибо вздыхает первым, вскидывая голову. Устраивается подбородком на чужой груди, смотрит. Чжань взъерошивает его волосы до безобразия, но ему всё можно. — Что мы будем делать, гэ? То, что нас до сих пор… — Это вопрос времени, просто нам пока везет. Наверное наемники сначала друг друга убирают, прежде чем подобраться к нам… но фора сокращается. Завтра надо вылететь. Тут как раз база ВВС… — Да? А это что-то для нас значит? Сяо Чжань поджимает губы, затем пожимает плечами, отводит взгляд: — Просто сделаю пару звонков… — Это что ещё такое… у гэ личные связи в ВВС? С ними тоже флиртовал, как с Интерполом? Чжань на секунду становится очень серьезным, когда говорит медленно: — Ты ведь осознаешь, что до встречи с тобой у меня была довольно насыщенная жизнь, да? Как и у тебя до меня, хоть и в меньшей степ… — Судя по всему не настолько насыщенная. Кстати говоря. Я хочу знать больше. Справедливо. Чжань кивает, зачем-то заправляет одну из прядей Ибо за ухо, но та слишком короткая, чтобы чинно улечься. Просто жест. Очередной мелкий жест, которых становится всё больше. Пугающе? Есть немного. Ибо смотрит куда-то за его плечо, в явной задумчивости, а затем спрашивает: — М-м. Почему ты так легко согласился на секс со мной в ту встречу? Чжань тихо фыркает, ловит взгляд Ибо, тот серьезен. Чжань начинает аккуратно: — Разве… у подобных нам не… такой профайл? Что-то вроде? Быстрый секс, короткие связи, просто получение удовольствия… потом, конечно, всякие таблетки, чтобы зараза вдруг какая не прилипла, но я не настолько неразборчивый… — Да? Я вполне мог бы быть болен. И презерватив у нас был только один… что было не очень дальновидно с моей стороны. — Не-а. И у меня были еще, но зачем. — С чего такая уверенность? — А с чего ты был так уверен, что я чист? Сяо Чжань закатывает глаза и зачем-то начинает разминать чужие плечи, затем растирает их, переходит к лопаткам и оставляет ладони там, выдыхая: — Я не смог придумать достойный ответ. Если в твоих планах признаться сейчас, что у тебя сифилис или… — Нет-нет! — Ну так зачем ты мне мозг выносишь, Бо-ди? Тот пожимает плечами. А затем говорит одними губами «нравится». Сяо Чжань вскидывает бровь: — Прости, что? — Прощаю, гэ. Давай спать? Завтра твоё… ВВС… а мы можем просто сами джет арендовать? У меня есть лицензия пилота. — Ещё бы у тебя не было лицензии… — А у тебя какие есть? — Лицензии? — Ну да. Сяо Чжань выдерживает паузу, а затем ляпает: — На убийства, Ибо. У меня есть лицензии на убийства. Я уполномочен убивать не только по заказу и в целях самозащиты. Но ещё имею право «снять» нескольких людей, если встречу их вне зависимости от того, где я буду и чем буду занят. Спать. Ибо кивает сам себе, устраиваясь на чужой груди. Вновь несколько минут блаженной тишины, но затем он всё же уточняет: — Так значит… пилотировать не умеешь? — Ибо. — Ну не умеешь, да? — Не умею. Это твое довольное сопение? Я под него не усну. — Уснёшь, уснёшь. Особенно, если… — Руки. Убрал свои руки. — Уверен? — Просто спать, Ибо. Спать. Спа… ах. Да блядь. — Во мне еще слишком много энергии, гэ. — Да, я чувствую. Это очевидный минус молодого любовника… — А что, у тебя много таких было? — Да нет. Ты первый. — И последний. — Хорошо. — Молодец. — Сосет конец. — Фу, какая стариковская шутка. Но я с радостью, гэ. х х х Великобритания, Лондон Хенг выглядит так, словно ему снова под тридцатник, он не спит по ночам, а только трахается с будущим мужем, его преследует пара группировок, а MDZS точит зубы. Он скрывает синяки за солнцезащитными очками, не снимает полушубок, сидя жопой в этой забегаловке, ожидая, когда ему принесут проклятый кофе. Его все раздражает, это последствия джетлага и того факта, что новую жизнь приходится начинать в… Лондоне. Боже, храни королеву! Хань Фэй возвращается из туалета, садится напротив, но пока не трогает свой чай. — Сними очки, ты разве хоть что-то видишь в них? Хенг, не без вздоха, показательно стягивает очки с носа, складывая их рядом с солонкой: — Только теперь появилось что-то достойное моих глаз в лице тебя, так и быть. Мы должны Вэйвэй марафон Поттера. Ты знал, что в первый день школы она предпочла назваться Вивьен? — Красивое имя. Хенг кивает официантке, которая ставит перед ним чашку с американо. На очереди их классический английский обед: сэндвичи с ветчиной, картошка с непонятной подливкой, и легкий салат. Их дом, мягко говоря, пуст. Голые стены. О какой домашней еде может быть речь? Только к трем часам должны завезти всё то, что Хенг наклацал на сайте IKEA. А кто сказал, что агенты не страдают из-за бытовухи? Да они в ней тонут. — Ты звонил мальчикам? — Мальчикам? Хенг смотрит выразительно, неопределенно машет вилкой. Фэй явно издевается, ведь в его глазах теплятся искорки насмешки. В ответ на что Хенг хреначит его ногой под столом. От души. Бесит. — Ну? — У них умер дед и кошка. — Что? Это какой-то шифр? Хань Фэй пожимает плечами, отрезая кусок от сэндвича ножом и вилкой, сует в рот. Брови Хенга медленно ползут вверх. Демонстративно, он берется за сэндвич двумя руками и вгрызается в многослойную мякоть. Капустка хрустит на зубах и он выдает смачное «м-м-м». Хань Фэй дожевывает, особо не ведясь на провокацию: — Нет, почему же. Это не шифр. Дед, у которого Чжань снял квартиру, умер на Окинаве. Он оставил кошку. Они не знали, что тот собирается помереть, почему-то решили вернуть кошку хозяину, прежде чем срываться с места. Но не успели. Я доверил операцию по их прикрытию Юньлуну в обмен на две недели отпуска после его работы на Стигийских… по его отчету можно сделать вывод, что те совсем мозги растеряли. Но я их не виню особо. — Они все ещё на Окинаве? — Нет, на базе. Ибо сразу ринулся в Орлеан искать девочку, но мне кажется… та уже не там. Он будет искать. Чжань решил использовать свой отпуск… М-м. Полагаю, он тоже проведет его в Орлеане. Хенг внимательно смотрит на мужа, затем откладывает сэндвич и накрывает его руку своей: — Мы налажали, но тебе стоит прекратить. Мы родители. И наш ребенок был в опасности. Я не мог допустить мысль, что эта Янли… способна уйти. Сбежать. И там была Сюин. Нам было не до этого. — Сюин. С сотрясением. — Какая разница. Медики прибыли через пару минут. Девочка очень живо в себя пришла… — Не будь так жесток. — Это ты не будь так мягок. У нас тут свои заботы теперь… и нежные послания из М6. На последней фразе Хенг кривится, Фэй сразу же поглаживает его пальцы и кивает. — Старейшины не будут рады нашему сотрудничеству, но я склонен согласиться… в конце концов, у них примочки куда интереснее. И перенять чужой опыт всегда полезно. Хенг весело фыркает и качает головой. Надо перевести тему, сам он еще не решил чем им может аукнуться дружба с британской разведкой. — Баошань выходит на связь? — Нет. Это тоже немного беспокоит. Если не выйдет через два дня, я официально возьму полномочия на себя… четыре подразделения в поиске, остальные не в курсе. Пока храним. Яо тоже исчез. Хенг цокает языком. Аппетит убывает, он ковыряется вилкой в картошке, давит её до состояния пюре. — Мне он никогда не нравился. Маленький рост равен большому эго. — Поэтому все дети такие эгоисты? Хенг указывает вилкой на мужа и говорит «точно», словно только что прозрел. Последнего это веселит, но он только качает головой. — Всё же я не думаю, что Яо замешан… скорее он тоже жертва. — Ай, я видел, как он смотрел на твою задницу. И вечно тебе побольше чая подливал… клянусь, я всё ждал, что он тебя опоит каким-нибудь «возбудин две тысячи». — А я видел, как он смотрел на твою. Можно сделать вывод, что у нас просто хорошие задницы. Хенг закатывает глаза, крыть нечем. Всё, что он может, это привычно показать мужу язык и снова откусить от сэндвича побольше. Ему ещё косметический ремонт устраивать и собирать мебель, нужны силы. Не прожевав до конца, он тянет: — На кого ты ставишь… мы всегда знали, что в ближайшие годы под правлением Баошань… MDZS будут разваливать… изнутри и снаружи. Но всё же. Москва? Берлин? Хань Фэй выдает недовольное «мгм». Спустя пару укусов от сэндвича, он отвечает лаконичное «свои». Кто же ещё? Хенг согласно мычит. Это всегда свои, но принято думать, что кто-то извне. — Хань-гэгэ… а почему… у нас так много… геев в MDZS? Хань Фэй поднимает взгляд на мужа, медленно отложив нож с вилкой. Он делает пару глотков чая, но после этого вопроса Хенг просто как-то завис, смотря в одну точку. Фэй решается уточнить: — Что ты имеешь в виду? Я не гей. Хенг переводит на него тяжелый взгляд, сразу же придя в себя. — Мы женаты и у нас дочь. А у меня — член. — Спасибо за информацию, дорогой. В MDZS есть только мы с тобой, Гацзы с «женушкой», и теперь, как я понимаю… Daytoy и твой неугомонный малец. Разве это много? Это те, кто не скрывают. Но… мне кажется, у нас никто на это не обращает особого внимания. Когда работаешь со смертью, разве такая мелочь кажется важной? Все спят со всеми. Так всегда было. — А Вэньхань разве не… — Нет, не думаю. У тебя настроение посплетничать? Хенг расплывается в довольной улыбке, но затем переключается на свою картошку. Настроение немного поднимается, вопреки угрозе атомной катастрофы. В конце концов, не в первый раз, а перемыть чужие косточки всегда было приятным занятием. О, это особый вид близости, когда ты можешь разделить со своим любимым человеком свои самые низменные пороки и не ощутить ни капли осуждения. И национальное китайское хобби, что уж тут. — Мне кажется, что после заварушки в Орлеане, Ченг наконец-то решится… — Мгм. Не верю. — Она почти что погибла. Он должен осознать, что жизнь скоротечна, и… — Он военный врач. Он в курсе, что жизнь скоротечна. И думаю, эта та причина, по которой он и не признается Сюин в своих чувствах. Хенг кривится и откидывается на спинку диванчика. — Это так тупо. Хань Фэй допивает свой чай, подводя итог: — Не все такие умные, как мы. — Вынужден согласиться. Закажем оладушки? С джемом? — А в тебя влезет? — В меня твой нефритовый жезл влезает, а тут какие-то оладьи, смеешься? — Хенг. — Да, Хань-гэгэ? — У нас в доме еще нет кровати, побереги свою поясницу.