Whatever it takes: чего бы это ни стоило

х х х 13.

Господь имеет к нам определённую милость. В конце концов, за последние 63 года на планету упала лишь пара атомных бомб. — Стивен Кинг

Новый Орлеан, США Сделай это. Сделай то. Проследи за этим. Сделай отчет о том. Завари чай. Запиши меня в салон. Напомни о правительственном собрании. Напиши гневное послание секретарю ООН. Что там по последнему собранию КП, напиши вкратце. Проверь оффшоры. Отрави агента. Заблурь агента. Убей агента. Яо, вытащи девочку и привези в Чэнду. Нет, всё же, в Пекин. Вытащи девочку и привези в Пекин, Яо. Иногда Яо казалось, что его непосредственное начальство очень усложняет жизнь себе и другим. Вот зачем было вообще отправлять эту Янли в Новый Орлеан? Да, её могли перехватить на базах MDZS и поджидали в самом Пекине, но неужели нельзя было придумать чего полегче? И почему хренов Орлеан? Как был клоакой мира, так и остался. Яо брезгует даже дышать здешним воздухом. План-перехват был прост, но их дебилы, которые должны были делать вид, что они «мафиозные дебилы», умудрились взять не ту девочку. План был какой: подстроить покушение на Янли, забрать её и счесть пропавшей без вести для мирового сообщества, в то время как девочка будет расти (а может и не будет, смотря что примет верхушка) в красном лоне. Конечно же из неё вытащат ключ. Но и убийство не будет вариантом, вдруг все же соврёт или как-то не так всё поняла от своего отца? Как вообще можно доверять информации изо рта девятилетки? Или, может… код этот где-то в её теле, а не просто в памяти? Яо не знал деталей. Он должен был просто доставить объект в Чэнду в целостности. Девочка нашлась довольно быстро. Собранная, мелкая, с колким холодным взглядом. Яо не перешел в наступление, начал следить с расстояния. Ходил по пятам, наблюдал, как девочка изучает город. Пару раз она шарахалась от слишком дружелюбных бомжей, пала жертвой объятий укуренной молодежи (но те подарили ей сахарную вату, хоть какая-то компенсация), проторчала в магазинчике вуду и купила там целый пакет какой-то дряни на полном серьезе. А ведь в деле написано, что её IQ довольно высокое. Яо вздыхал про себя и вслух уже раз десять. Сегодня необычайно теплый денек. В феврале в Орлеане и не бывает особо холодно, но сейчас прям благодать. И ветерок с заболоченного побережья так и веет. Яо уже говорил, что считает Орлеан — грязной неподтертой жопой? Секретарь стоит в паре шагов от Янли, а та пялится на забитую террасу кафе дю Монд. Одно из самый известных мест Нового Орлеана, где весь пол, перила, столы, стулья обсыпаны сахарной пудрой. Словно кто-то взорвал посреди заведения парочку мешков с коксом. Именно здесь подают известные на весь мир бенье, но они точно такие же, как и в любом другом местечке Орлеана. Но родились они здесь. Сахарная пудра летает по теплому воздуху, сладко пахнет на всю округу. Бенье запивают кофе с молоком, никак иначе. Таковы традиции, таков сладкий вкус Орлеана. Яо встает рядом с девочкой и переходит на родной для неё диалект: — Уговор такой. Мы едим эти пампушки, берём и с собой, если тебе понравится. И ты, даже не пикнув, следуешь со мной в Пекин. Игры закончились, Янли. Лучше мы, чем кто-то другой. Ты уже взрослая девочка, должна понимать. Янли поднимает голову, смотрит на мужчину внимательно, буквально сканируя его. За этот взгляд её пару раз дразнили в разных школах. Она пожимает плечами и молча следует в кафе. Яо идёт за ней и просит устроить им столик на двоих. Эйдетическая память интересная штука. Ты можешь воспроизвести любое воспоминание с поразительной точностью и восстановить его полностью, при этом ощущая буквальное присутствие, настолько объемным оно будет. Всё то время, что Янли гуляла сама по себе (переночевав в подворотне внутри большой коробки из-под холодильника, которой мило поделилась с ней темнокожая девушка с грустными, огромными глазами, но мягкой улыбкой), она воспроизводила в своей памяти всё о маме. Её запах, любимые словечки, то, как она поет, как ощущаются её объятия, каждый урок игры на фортепиано, каждое занятие по английскому языку (практичная сторона вопроса), и все те слова, что она успела сказать ей за то утро. Прежде чем прозвучал выстрел. Когда воспоминания о маме становились уж слишком болезненными, Янли переключалась на воспоминания о джунглях. Она повторяла слово в слово то, что было сказано ей в кромешной тьме. Вспоминала с точностью до выражения лица Ван Ибо о том, как правильно держать нож. И его дурацкие истории про то, как они в академии решили украсть яблоки из садов неподалеку. Потом она думала о Вэйвэй. Об этой маленькой, храброй девочке, которая так быстро тараторит, когда чем-то воодушевлена. «Рада, что у меня теперь есть такая подруга, как ты». Да Янли ей всего семь слов сказала за всё это время, как они могли успеть стать подругами? Но Вэйвэй была явно непоколебима в своих решениях. Особенно когда, шумно дыша, не скрывая своего настоящего страха, все же громко сказала «я здесь!». Почему эти мужчины повелись на такую откровенную провокацию? Совсем тупые? Надо было открыть шкаф. Надо было забрать её. А теперь… где же та самая Вэйвэй? Уходя, Янли думала только о себе и о том, как ей найти последних людей достойных доверия, но прогулявшись по Орлеану, она поняла, что это будет неправильным. Надо найти Вэйвэй, ведь её забрали вместо неё. Но что она может сделать? Глупая малолетка. А теперь, вот. Её обнаружили. Но она помнила этого мужчину, он был из той же организации, что и Ван Ибо, его капитан и та леди, которая встретилась им в джунглях. Доверия к ним чуточку больше, но всё же. Янли садится за столик, его только что протерли от сахарной пудры, а вернее — просто смели её щеточкой на пол. — Вэйвэй… — В порядке. Она со своими родителями. Янли снова сканирует мужчину напротив. У него усталый взгляд, бледная кожа, легкая щетина. Заостренный нос, на котором нацеплены очки. Он закатывает рукава рубашки, зачем-то отряхивает свои брюки, убирает с ткани какую-то едва заметную пылинку. Янли решается: — Моя мама… мне обещали рассказать, прежде чем снова перевезли, но не рассказали… Мужчина напротив пожимает плечами, затем вздыхает, устраивая руки перед собой, сцепливает пальцы в замок. Он говорит на полтона ниже, видимо, пытаясь звучать не очень строго, но при этом его слова жестоки: — Чем раньше в своей жизни ты забудешь это слово, тем тебе будет легче. Это мой совет. Как бывалого. Твоей мамы больше нет, Янли. Как и отчима, которого ты называешь папой. Ты сама по себе, но MDZS о тебе позаботится. Даже не думай сбегать снова, ты поняла меня? Тебя всегда найдут, и хорошо, если это мы снова успеем первыми. На этой фразе перед ними опускаются тарелочки с квадратными пампушками, щедро посыпанными белоснежной пудрой. Яо продолжает, как ни в чем не бывало, «не спеши есть, пока не принесут чем запить». Янли ощущает жжение в носу, в глазах и в горле. Ей не до сладостей. Вэйвэй говорила, что это просто божественная еда. Янли не думает, что в силах оценить это сейчас. — Почему… что сделала моя мама? Папа? Почему? Мужчина напротив морщится, словно Янли не вопросы задает, а мельтешит перед ним жирной мухой. Он цепляет двумя пальцами бенье, горка пудры ссыпается на тарелку и стол, он откусывает немного зажаренного теста и кивает официанту, который ставит перед ними кружки с кофе. Яо взял себе самый большой размер, в то время как в кружке Янли больше молока, чем черной жижи. Яо жует, а Янли пока и не думает притрагиваться к пончикам. Он облизывает большой и указательный пальцы, вздыхает и смотрит на девочку в ответ: — Ты не сделала ничего, Янли. Твоя мама… жаль, что так вышло. Ты жертва множества нелепых стечений обстоятельств. — Я не верю. Я поверю, когда увижу тело. Я не верю. Яо кивает, снова берет бенье, откусывает и жует. Запивает кофе. Янли смотрит куда-то перед собой. Пончики на тарелке её не привлекают. — Янли… это твоё право. Если тебе легче, можешь и не верить, это хорошо. Не знаю, когда мы сможем устроить тебе такое свидание с мамой, может, тело уже и сожжено, я не в курсе вопроса, но… Янли резко встает из-за стола, но взгляд Яо… тот смотрит, словно огромный питон перед прыжком на жертву. Янли хотела уйти. Лучше бесконечно блуждать по этому городу, снова попытаться сбежать, но не быть тут, с этим человеком, который так нагло врёт ей. Но этот взгляд заставляет прирасти к месту. Янли медленно садится обратно, но смотрит со всей злостью, на какую только способна: — Почему… почему все хотят… что от меня нужно? Яо кивает на её тарелку, намекая на договоренность, которая у них была. Девочка принимается есть. Бенье и правда божественно вкусные, но теперь навсегда неразрывно связаны не с самыми лучшими событиями в её жизни. — Твой отчим… был известным ученым. Он придумал одну штуку… которая может взять под контроль самое страшное оружие на нашей планете. Кейс, в котором была вся нужная информация, уничтожен. Но мы знаем, что ты… вполне можешь знать всё, что нужно. Даже не осознавая. На множестве записей из его дома, твоего дома и лабораторий… ты есть там. Он проводил много времени с тобой, Янли, верно? И с твоей мамой. Он учил тебя. И даже если он и не хотел… ты была во всех этих местах, наблюдала за его работой. А у тебя эйдетическая память. Ты всё помнишь. В мельчайших деталях. И раз уж кейса нет, ученый мертв, как и любовь всей его жизни… остаешься только ты. Вот на тебя и охотятся. Янли жует медленно. Отвратительные. Тупые. Глупые. Эгоистичные. Придурковатые взрослые. Девочка прислоняется к спинке стула, сложив руки на груди. Щека в пудре, уголок губ тоже, сахарная пыльца оседает на её черных волосах, ведь за соседним столиком какой-то идиот умудрился чихнуть. Янли говорит тихо, но достаточно четко: — Кто сказал вам, что это для того, чтобы управлять… это для того, чтобы уничтожить всё это дурацкое оружие. Всего за одну минуту. В каждой из стран, где оно есть. Яо никак не комментирует эти слова. Есть ли ему вообще дело до этих масштабных разбирательств сейчас? Нет, никакого. Он доставит эту малолетку в Пекин и точка. Он снова кивает девочке на бенье, а сам пьет кофе. Уничтожить, значит. А ученый был ещё тот гуманист, редкое сочетание. Пусть так. Но надо ли об этом знать остальному миру? х х х Трое суток спустя Забавно, но с момента, как ситуация с ядерным оружием в мире устаканилась, и все пришли к разнообразным соглашениям на их счет, продолжая ревностно следить друг за дружкой, количество военных конфликтов и погибших в них резко снизились. Если полистать новостную ленту так может и не показаться, но это факт. Самое необратимое оружие в мире… сдерживает тот самый мир от уничтожения. Такой себе парадокс. Иногда Чжань пытался прикинуть себе жизнь после чего-то настолько непоправимого. Каменный век в ядерной зиме. Перспектива хреновая. А если универсальный ключ… попадет в руки какого-нибудь шизофреника? Его не столько заботил вопрос девочки, как вот этот самый факт. И что вообще представляет собой этот универсальный ключ? Как можно было соединить столько систем разных стран и подобраться к ним, чтобы управлять всеми этими боеголовками? Воистину дьявольское знание. Что же касается Ибо… Чжань уже устал слышать «я обещал Янли, что она вернется домой». Сначала он верил в это, — осознать в Ибо это врожденное и непробивное благородство, порой граничащее с тупостью, было легко, — но потом он понял, что здесь есть что-то ещё. Пока Ибо копал под Новый Орлеан, руководил группировками по городу, пригороду и соседним городкам, сам Чжань методично копал под самого Ибо. Толку от этого было не очень много, всю основную информацию он знал и так: сирота с девяти лет, способный, куча наград, заслуг, отличий, признанных талантов (в списке даже было что-то про йо-йо), отчеты о миссиях, видеоматериалы, бесконечные записи проведенных тестов. Чжаню был важен тот самый десяток до того, как Ибо попал в стены академии. В очередной раз прощелкивая засекреченные материалы, он неожиданно ощутил себя… не то, чтобы глупым. Скорее… немного мерзким? Человек, который знает правду и хранит её в себе, всего в паре метров от тебя. А ты копаешься в его белье, пытаясь унюхать и выловить кусочки пазла, чтобы сложить для себя картинку. А вдруг он не хочет этого? Чжань отвык от обычных взаимоотношений, если те вообще были в его жизни. Не сказать, что то, что происходит между ними так уж обыденно, но Чжань старательно вспоминал каково это — быть обычным человеком, а не делать вид. Что делают люди, когда их мучает какой-то вопрос и они видят, что близкому человеку как-то не по себе или происходит что-то странное? Разговаривают, верно. Это то, что получается у них хуже всего. Ибо заходит в комнату бесшумно, так что Чжань не совсем ожидал услышать его голос так близко: — Знаю, что уже спрашивал у тебя, но… ты правда хочешь быть тут? У тебя свободное время впервые за… — Я никогда не делаю что-то, чего не хочу, Ибо. Прекрати. Чжань снимает очки, кладет их рядом с ноутбуком, предусмотрительно успев закрыть последнюю из вкладок, трет переносицу. Ибо согласно мычит и проходит дальше в спальню. Они снимают квартирку недалеко от шумной Бурбон-стрит, пользуясь правилом «слиться с толпой, не выделяться, но особо и не шифроваться». Они два китайских журналиста, которые пишут обзор о штате Луизиана для какого-то китайского esquire. В каждом здании по этой улице есть либо кабак, либо стриптиз-бар, джаз-клуб или просто паб. Везде веет атмосферой легкого распиздяйства, наслаждением жизнью даже в туманные, немного промозглые деньки, запахом травки и мятных настоек, кажется, будто все стены пропитаны абсентом либо шартрезом. А ведь Орлеан отстраивался практически заново после Катрины. Ураган стер город с лица Земли. Нельзя отрицать — это одно из худших мест для того, чтобы быть ребенком без знания языка в полном одиночестве. — Ты ел? Ибо мычит что-то удовлетворительное, смотря в окно. Чжань знает, что это не правда. Он лично доел последний сэндвич, который здесь назывался «побойс». Довольно дешевая еда, вкусная и сытная: сочетание мягкого хлеба, морепродуктов, соусов и овощей. С одной стороны ничего особенного, с другой — Чжань никогда не думал, что можно испытать такое удовольствие от чего-то столь банального. Показателем того, что дела идут совсем неважно, был тот факт, что сам Ибо (который просто обожает издавать непонятные звуки в процессе поедания пищи, мычать и говорить с набитым ртом), если и ел, то скудно, и в процессе был слишком молчалив. Чжань умудрился привыкнуть к этому хомяку за всё это время. И где же он теперь? Вместо него какая-то бледная скумбрия, раздражительная и чересчур властная. Ибо еще никогда не руководил операцией самостоятельно, он был требовательным к остальным, как к себе, и в принципе имел на это право — но даже на вкус Чжаня вёл себя крайне категорично. Можно понять, конечно. У него в запасе всего лишь неделя, прежде чем придется признать, что в намеченных границах объекта нет и заняться следующей миссией, уступив дорогу другим ребятам. С рангом Ибо было просто неприлично заниматься такой чепухой. Да, девочка может знать код, а может и не знать. Если это знание вообще уместно кодом-то назвать. Чем больше Чжань думал обо всем этом, тем более странной казалась вся эта муть. Но Ибо волнует только то, что это просто ребенок. В огромном, чужом городе. Ребенок, которому он обещал, что всё будет хорошо. Вся информация с камер города проходит через них, осведомители есть в каждой забегаловке, магазинчике, вуду-лавках, общественных туалетах, аттракционах и дальше по списку. Девочку-китаянку должно было быть легко найти в таком городе, разве нет? На практике все оказалось куда сложнее. Чжань встает с кровати, где провел последние два часа в обнимку с лэптопом, и проходит к Ибо. Чтобы он сделал на его месте? Точно. Ван Ибо очень тактильный человек. Сяо Чжань осторожно обнимает его со спины, находя довольно удобное положение, чтобы умудриться положить на чужое плечо свой подбородок: — Между напарниками должно быть полное доверие, разве не ты мне об этом говорил? А сейчас нагло врёшь. Ты не ел. Ван Ибо молчит. Но не пытается высвободиться из объятий. С долгим вздохом, он запрокидывает голову, зажмурив глаза. Чжань коротко целует его в шею, прежде чем отлипнуть: — Я могу что-то приготовить. Если ты сходишь со мной в магазин. — Тут есть только вуду-лавки и секс-шопы, гэ. — М-м. И что, там нигде не продают мясо? Не верю. Пойдем. Тебе нужно проветриться. Это приказ. Ван Ибо за эти дни особо городом не проникся. Он видел его через камеры наблюдения, слышал через наушники, не обращая внимание на извечный джаз/кантри/блюз изо всех щелей и галдеж туристов, ел механически то, что попадалось. Новый Орлеан казался максимально чуждым, но в то же время в нём было и что-то родное: глашатаи, раскладки с барахлом, сплетение запахов от лотков с уличной едой. Правда, были и менее чудесные запахи и виды. Бомжи, странные попрошайки, вонь от мусорных баков, а порой и просто из подворотней. Отвратительный и вместе с тем восхитительный Новый Орлеан. В котором Сяо Чжань решил взять его за руку. Возможно, это был просто жест поддержки, в который снайпер ничего особо не вкладывал. Он вел Ибо, время от времени поглаживая по тыльной стороне ладони, тянул за собой, иногда наоборот — притягивал обратно к себе. Ибо заинтересовался раскладкой с огромным количеством разноцветных бус и все же прикупил несколько. Чтобы они были похожи на туристов, зачем же еще? Чжань даже послушно дал накинуть на себя эту дешевку, но глаза закатил. Мысли о Янли никуда не девались, шли фоном. Время от времени вибрировал телефон с отчетами. Пока что везде было спокойно, ни одной зацепки. Девочка словно провалилась под землю. — Одно сплошное мясо аллигаторов… в Новом Орлеане курицы не водятся? Ван Ибо «включается» в реальность. Каким-то образом они добрались до рынка, а он и не заметил. Красочные улицы с кованными балкончиками уже давно позади, вокруг лишь обшарпанные стены, затертые вывески, всё больше местных, зато и дышится чуток свободнее. Да и музыки почти нет. Только седой дед на углу заставляет саксофон раз за разом петь какой-то пронзительный блюз. Чжань снова тянет за руку, а Ибо, как дурак, улыбается, смотря на их переплетенные пальцы. Мелочь, а приятно. Или не мелочь? Наверное, для Сяо Чжаня это далеко не так. Или все же так? Ван Ибо с каким-то потерянным чувством внутри себя осознает, что вопреки, вроде как, очевидности их отношений, они ничего не проговаривали вслух. Вдруг для Чжаня не очевидны его серьезные намерения? Ибо решает зайти с черного входа, так сказать, начать издалека. Чжань наконец-то находит раскладку с мясом птицы, когда Ибо говорит: — Мне понравилось возиться с кошкой. Мне до сих пор… в общем, я знаю, ты тоже к ней привязался. Может, заведем кота, гэ? Тот как раз принюхивался к куриной грудке на крошке льда, и чуть было не вмазался в неё носом, когда его задела тучная леди. Ибо подумывал сказать той вслед, что она корова, но ее габариты и не менее габаритный муж рядом, всё же напомнили о стратегии «не привлекать внимание». А эти бы подняли ор ещё тот. Чжань выпрямляется. Смотрит как-то не очень хорошо. Молчит. Ибо решает идти до конца: — У тебя отпуск, но мы оба понимаем, что это отпуск перед отставкой. Ты сам говорил, что это твоё последнее дело, и все такое. Просто так тебя не отпустят, скорее всего ты либо уйдешь в наставники, либо… не знаю, но никто тебе не даст спокойно пенсию доживать. Ты наверняка хочешь в Китай, я тоже был бы не против переквартироваться туда, Чикаго мне уже поднадоел, вот я и подумал, что мы могли бы завести кота или кошку. Логично же? Чжань отпускает чужую руку, поворачивается снова к раскладке. На достойном английском он покупает две грудки и крылышки, оставляет зачем-то и на чай пару смятых купюр. — Теперь нам нужна кола. — Кола? — Кола. Я буду делать курицу в кока-коле, а ты будешь молчать, потому что я буду думать. — О породе кошки, которую мы заведем? — Просто помолчи, Ибо. Сяо Чжань остался доволен их походом. На том же рынке он нашел приличных размеров вок, всякие специи и смеси, которые по запаху (но вовсе не по названиям) напоминали нужное. Ну и два литра кока-колы, само собой. На удивление, Ван Ибо и правда затих. Время от времени дергал его, чтобы указать на что-то пальцем, пару раз говорил по телефону по поводу операции, но везде глухо. Если бы Чжаня спросили, он бы ответил: девочки уже наверняка нет в городе, да и в штате в целом. Чуйка у него такая. Но разве от этих слов было бы легче? Отнюдь. Они снова вливаются в шум города, оказываясь в его туристической части, добираются через соседнюю Роял-стрит до своей улочки, поднимаются на третий этаж. Чжань говорит, чтобы Ибо не заходил на кухню, и тот слушается снова. К этому и привыкнуть можно. Готовка в воке подразумевает скорость, ведь сковорода накаляется очень и очень сильно. Самое главное в этом искусстве — резко и быстро помешивать мясо, иначе оно пригорит. Чжань жарит его на большом огне вместе с имбирем и чесноком, только потом заливает колой. Та становится замечательным карамелизатором. А ещё это невхерственно так отбрасывает в воспоминания о студенческих годах. Такая курица была коронным блюдом Сяо Чжаня. Странно вспоминать о себе-поваре для горстки голодных студентов в общаге, словно в другой жизни. Хоть, так и есть. Разве его жизнь не разделилась на до и после? Чжань пытается вспомнить, когда готовил курицу в коле в последний раз, но он не может. Разложив её по тарелкам, он сыплет по щепотке кунжута сверху. Наливает колу в стаканы. Немного подумав, он бахает в них по две стопки виски. И только потом зовёт Ибо есть. На Сяо Чжане все еще дешевые бусы. Зеленые, красные, желтые. Крупные и мелкие. Он накручивает их на палец, слушая Ибо, пьет виски-колу и заедает курицей. Или наоборот, запивает курицу виски-колой. Кому как нравится, да? Кто как видит мир. Курица уже почти закончилась, как и кола. Но не виски. Они вытащили эту бутылку и решили её добить. У Чжаня отпуск, ему можно, а Ибо — все равно обязан его слушаться. Это Сяо Чжань тут старший, вот так вот. Ибо делает большой глоток, облизывает губы. Он говорит: «Не могу поверить, что сплю с человеком, который считает, что сериал «Именем народа*» говно!». Сяо Чжань думает, что не может поверить, что вообще с кем-то «спит». — Откуда у тебя было время, чтобы посмотреть этот сериал? В нем сколько серий? Сто? Ван Ибо фыркает в стакан, Чжань едва различает его «да меньше там серий, гэ». Ну да, всего-то пятьдесят пять. Ибо вздыхает, переводя на него взгляд: — Я в больнице торчал и смотрел его. Ногу сломал и траванулся. — Одновременно? — Ну ногу сломал я на задании, а траванулся уже в больнице. Чжань не сдерживается и говорит «вау», за что награждается еще одним полупьяным фырканьем. По факту ему тоже нравился этот сериал, но дразнить Ибо — это такое удовольствие. Чжань почему-то решает, что сейчас удачный момент, чтобы уточнить: — Я знаю, что ты хочешь вернуть Янли домой, потому что обещал. Но… в этом есть что-то еще? С первого момента задания о ней… ты… Ибо перебивает, проговаривая медленно. Он откидывается затылком о стену и смотрит куда-то в потолок. — Слишком лично воспринимаю? Чжань ограничивается утвердительным «угу» и делает еще пару глотков виски. Теперь чистого. Горечь и жар прокатываются изо рта по пищеводу. Чжань всматривается в этикетку бутылки. С неё на него смотрит и улыбается барон Суббота. Самеди. Что там? Чжань же только сегодня буклеты изучал. Кажется, это что-то вроде божества? А, к чёрту. Чжань подливает и Ибо немного, пока тот все ещё изучает потолок, собираясь с мыслями. — Меня… м-м. Мой…мои… — Неплохое начало, Бо-ди. Ибо мрачно переводит взгляд на Чжаня, но тот вскидывает руки в жесте капитуляции, а затем закрывает рот на замок, а ключик «выбрасывает». Эта пантомима заставляет улыбнуться. Ибо снова собирается с мыслями. Начинает медленно, затем слова идут все легче, он прерывается на покашливания и мелкие глотки виски с душком колы: — Меня выкрали… когда мне был восемь. Я полгода жил в… погребе. Даже чуть больше… До сих пор плохо в темноте, если я один. Меня выкрали и шантажировали отца. В итоге тот признался во взяточничестве, его расстреляли*. Мама не выдержала и покончила с собой. Меня забрали MDZS, потому что отец был дружен с кем-то из организации, так и не знаю, с кем. Поменяли документы, вот это всё. Изначально я мог и не идти ни в какую из служб, но оказался способным. Но все еще был выбор, я мог отказаться, меня прямо спрашивали еще в четырнадцать… но я хотел. И я остался. Вот и… всё. Мне никто не обещал, что всё будет в порядке. И спасти тоже никто не спас. Всё закончилось странно. Они просто уехали. А я еще, как дурак, провел пару дней, наверное… один в том погребе. Только потом набрался смелости вылезти. Нашли меня уже посреди леса. Недалеко я уполз. А отца уже не было. Уже расстрелян. Ван Ибо криво усмехается и допивает виски одним махом. Чжань смотрит, не моргая. Что делают в таких ситуациях? Ничего, наверное. Ибо смотрит на него, протягивает руку и… бипает по носу. — У гэ красивый нос. — Спасибо. Твой тоже ничего. Ибо опускает руку, кивнув чему-то в своих мыслях. Чжань узнал правду, паззл сложился. Для Ван Ибо обещание этой девочке и правда достаточно личное. Какой же дурак завязывает свои травмы на задания, а? Остатков виски хватает на два стакана по половине. Чжань берет смартфон и включает какой-то трек из плейлиста «рекомендации на сегодня». Ждёт, пока Ибо выпьет еще, и после этого встаёт, потянув его за руку к себе. Ибо не сопротивляется, сразу же заключает его в объятия. Чжань, переборов нелепость и смущение внутри себя, шепчет: — Манчкин. Ван Ибо немного замирает, затем отстраняется, чтобы посмотреть в лицо Чжаня и неуверенно говорит «будь здоров?». Сяо Чжань закатывает глаза: — Это порода кошек, Ибо. Манчкин. Я… думал, что заведу себе кота или собаку. Но если кот, то манчкин. Ван Ибо расплывается в улыбке и Чжань считает, что это нечестно. Нечестно, что он не может не улыбнуться в ответ, и нечестно то, что от этого так тепло и приятно по телу. Куда больше, чем от алкоголя. Ибо коротко поджимает губы, а затем ляпает: — Знаешь. Хочу увидеть, как эти бусы будут смотреться на твоем голом теле. — Тебя возбуждают разговоры о породах кошек? Мяу? — Ты правда мяукнул? Это не слуховая галлюцинация? Так, идем в постель, гэ. Райт нау. Сяо Чжань не спорит. Только целует, прежде чем действительно пройти в спальню. Во рту сладкий привкус колы вместе с горечью виски, в мыслях только Ибо, а бусы на Чжане и правда смотрятся, как драгоценность. Только те рвутся, когда Ибо в очередной раз тянет за них. Они рассыпаются по постели, бисером стучат по деревянному полу. Но в этой комнате никому их не жаль.