Рождественская история

Вечером, когда на улицы Лондона полупрозрачной вуалью опустились сиреневые тени, Луи, забравшись с ногами на кровать в номере, открыл пакет из Хэрродс, чтобы почитать Гинзберга; но вместо тёмного бархата при свете лампы ярко блеснул глянец, и в руках Томлинсона оказалась Dare to Dream: Life as One Direction — должно быть, они с Гарри по ошибке обменялись пакетами на кассе в книжном или позже, в такси. Луи, чуть прищурив глаза и наклонив голову точно так же, как это несколькими часами раньше сделал Гарри, вгляделся в обложку. Все пятеро улыбаются, юные, с совсем другими, чем теперь, прическами и детским блеском в глазах. На футболке Лиама отпечатан яркий значок с надписью «With lots of exclusive photos». Луи открыл книгу на странице со вступлением и пробежал глазами по строчкам. «Мы с трудом можем поверить в это. Удивительно думать, как много может случиться за такой короткий период времени… Наверное, не будет преувеличением сказать, что мы проживаем лучшее время в нашей жизни прямо сейчас.» На развороте — их общее фото. Взгляд выхватывает лицо Гарри — широкая улыбка, ямочки на щеках, глаза чуть прищурены, локон тёмных кудрей неловко, совсем не по-постановочному упал на лоб. Гарри всегда искренне веселился на фотосетах- вряд ли можно найти хоть одну фотографию, на которой Стайлс серьёзно выполнил требования фотографа. Вспомнить хотя бы, как им пришлось восемь раз переделывать снимок из-за того, что Гарри строил рожицы, закатывал глаза или в последний момент выпрыгивал из кадра… Луи с невольной улыбкой перелистал страницы. Здесь четырехлетний Стайлс держит на ладошке тарантула, улыбаясь в камеру. Надпись «Мне нравится всё, в чём есть элемент испытания.» Ты и правда любишь сложности, Гарри, всегда любил. Нотка пряной опасности, недозволенности — непременная составляющая твоего интереса… На следующей фотографии — Гарри на пляже, в возрасте шестнадцати лет, а ещё в длинной толстовке и спущенных вниз до самых лодыжек джинсах. «То чувство, которое испытываешь, когда раздеваешься — удивительно освобождающее.» Луи вспоминает время их совместной жизни в Лондоне — когда несовершеннолетний Стайлс был его protégé. Тогда, в их общей квартире, где они проводили вечера после концертов, куда приезжали под утро на классических желтых такси (после самых первых ночей в клубе); в этой маленькой, им двоим принадлежавшей квартире Гарри очень, очень часто ходил в одних боксерах — невыносимо обтягивающих, тонких полосках ткани. Луи хорошо помнил, как Стайлс, садясь рядом с ним на диван, чтобы посмотреть серию Друзей, прислонялся к нему всей своей тёплой обнажённостью и с детской ласковостью клал голову на его плечо. Помнил, как шелковые кудри рассыпались по его мальчишески острой ключице — он никогда не позволил себе даже прикоснуться к этим кудрям. Помнил он и мгновения мучительно-острого стыда, когда от близости Гарри в джинсах у него становилось горячо и тесно; помнил ночи, когда, прислушиваясь к ровному дыханию Стайлса за стеной, представлял, как он стонет в его объятиях; помнил, как болезненно, тяжело ощущалось возбуждение и как он, обхватив член ладонью, отрывистыми движениями доводил себя до медлительно-сладкого оргазма. Ещё одна страница. Их общее фото — Гарри, с макбуком на коленях, смотрит в сторону, сердито нахмурив брови и разговаривая с кем-то, кто остался за кадром; Луи сидит на расстоянии нескольких сантиметров от Стайлса, одной рукой приобнимая его за плечо, раздражённый взгляд направлен в объектив камеры. Томлинсон помнил, как была сделана эта фотография — они тогда получили несколько свободных минут перед записью новой песни и совсем не ожидали появления фотографа; когда сверкнула вспышка, Гарри и Луи, как по команде, отодвинулись друг от друга, но секунда, когда они сидели рядом, в какой-то расслабленно-естественной близости, осталась запечатлена на плёнке. Луи закрыл книгу и, прикоснувшись пальцем к глянцевитой обложке, обвёл контур губ Гарри. И пока сумерки за окном переходили в ночь, а снегопад превращался в настоящую метель, Томлинсон думал, что, может быть, тогда, пять лет назад, его неправильные, мучительные чувства к Стайлсу были взаимны; может быть, и в этом Гарри находил так привлекающую его нотку опасности; может быть, даже привычка ходить по квартире полуголым была выработана с оглядкой на его, Луи, реакцию. и, если так, может быть, несколько мгновений их общего счастья были дороже общественного мнения и надписей на биллбордах? В это время Гарри с удивлением вертел в руках книжку стихов. Такого рода поэзия никогда его особенно не интересовала. Гинзберг, хм? Он перелистал несколько страниц. «Бремя мира —       любовь. Под ношей       одиночества, под ношей       недовольства       бремя, бремя, что несем мы —       любовь. Кто отрицает?       Во сне она касается       тела, в мыслях       сооружает чудо,       в фантазиях страдает,       пока не рождена в человеке — смотрит из сердца,       горит непорочно — ведь бремя жизни —       любовь, но мы несем это бремя       устало, и должны найти покой       в объятьях любви,       в конце концов, найти покой       в объятьях любви Нет покоя       без любви, нет сна       без сновидений о любви —       безумствуй или будь холодным, преследуемым ангелами       или машинами, последнее желание —       любовь — не может быть горьким,       нельзя отрицать и невозможно скрыть       при отрицании:       груз слишком тяжел» Гарри задумчиво нахмурился, водя пальцем по убегающим строчкам. Кудрявый локон упал на его лоб. «Нельзя отрицать и невозможно скрыть». В памяти мгновенно мелькнула улыбка Луи и его близость на сегодняшней внезапной автограф-сессии. Случайные касания их рук. Стайлс встряхнул головой, прогоняя наваждение. Ему очень не хватало старых времён. Ежедневного общения с Томлинсоном. Его привычки читать допоздна при включённом свете, надолго занимать ванную и ругаться по утрам на каждый предмет, попавшийся на пути. Гарри улыбнулся краешком рта, вспоминая. «До первой чашки кофе со мной лучше вообще не разговаривать, серьёзно»… Однажды Стайлс сильно простудился и ужасно себя чувствовал ночью, так что разбудил Луи около четырёх часов утра. И тогда этот невероятный парень, который обычно мог спросонья пнуть стул или наорать на медленно работающую кофе-машину, не сказал ему ни слова упрёка и просидел у его постели весь остаток ночи. Они вместе посмотрели целый сезон «Друзей» на новом, недавно купленном макбуке, и Луи приготовил для Гарри чашку чая с мёдом и лимоном. Гарри бы и сейчас не задумываясь ответил, что это был самый вкусный чай в его жизни. Стайлс вздохнул и провёл рукой по волосам. «Последнее желание — любовь — не может быть горьким». А вот здесь вы как раз крупно ошиблись, мистер Гинзберг! Бывает до того горько, что хуже любой микстуры от кашля. И уж никак не добавишь никакого сахара. Глядя на не на шутку разыгравшуюся метель за окном, Гарри думал о том, что Луи сейчас через два номера от него — может быть, уже спит, или тоже читает при свете лампы, или заказал себе чаю и смотрит Нетфликс. Достаточно выйти в коридор, пройти несколько метров, постучать в дверь, и он будет там, в пижамных штанах, с недовольным выражением лица потому, что кто-то побеспокоил его так поздно. Можно поговорить с ним, снова невзначай коснуться его руки, просто побыть рядом и собрать ещё несколько драгоценных крупиц воспоминаний, которые можно будет снова и снова прокручивать в голове. Снежинки прилипали к стеклу и таяли, сбегая вниз маленькими ручейками слез. Гарри прекрасно знал, что останется в своём номере до самого утра, не посмеет потревожить покой Луи ни стуком в дверь, ни неосторожным словом или взглядом. Если эти чувства могут задеть или ранить, Стайлс, конечно, лучше спрячет их поглубже в своём сердце — пусть ранят его самого, только не Луи. «Нет сна без сновидений о любви». Гарри улыбнулся и погасил свет.