Госпожа Ооцуцуки

Помощь Саске и Конохамару не давала Хинате скатиться в депрессию. Тонери чувствовал себя всё хуже и всё больше требовал её внимания. Упрямый брат Ханаби упорно не желал оставаться в больнице дольше, чем для получения поддерживающей терапии и обезболивающих и всё чаще проводил время в мастерской в обществе своей «сестры». Ооцуцуки фанатично рисовал, но так и не мог найти нужный образ прекрасной незнакомки, а идею бросать не хотел. Иногда, когда он смотрел на красивую родственницу, ему казалось, что вот-вот он поймёт, как должна выглядеть девушка на его картине, но та постоянно сбегала из его мыслей, уступая место живой и непридуманной Хьюге.  Хината беспокоила его всё больше, проводя время со своим старым другом Учихой и новообретенным другом Конохамару, которые постоянно оказывались рядом. В борьбе за внимание Хьюги Ооцуцуки лидировал, но лишь из-за того, что на его стороне была болезнь. Большего Хинате он предложить не мог. До тех пор пока в голову Тонери не закралась мысль сделать родственницу своей наследницей. Когда Хината покорно начала играть роль его сестры, Ооцуцуки понял, что жизнь девушки не была радужной. И отчасти благодаря этому Хьюга осталась рядом с ним, не вернувшись к своей семье, хотя, Тонери знал, что у неё был жених, и вскоре должна была состояться свадьба. Очевидно именно он и стал причиной прыжка с моста Хинаты. Настойчивое внимание Учиха Саске совсем не радовало больного художника. Он всё чаще приезжал в дом Ооцуцуки, отвозил их в больницу и забирал из неё. Ужинать втроём стало своего рода традицией, хотя Тонери не мог сказать, что  приятной. Саске не сводил глаз с Хинаты, хотя и умело скрывал это, но больному художнику всё было видно со стороны. Учиха охотился, и Тонери ему сильно мешал. Чем больше проходило времени с первого исчезновения зрения и чем больше общались старые друзья, тем чаще Ооцуцуки замечал, что Хината бросает недолгие задумчивые взгляды на лучшего друга бывшего жениха. В последнее время перед приездом Саске Хьюга старалась лишний раз пригладить волосы, взглянуть на себя в зеркало или подправить лёгкий макияж. Складывающаяся ситуация совсем не радовала Ооцуцуки: Хината влюблялась, и он ничего не мог с этим поделать. Конохамару навещал их не реже Саске, но на Хьюгу явных видов не имел. Тонери знал о его трепетном отношении к Ханаби и надеялся, что тот не изменит ей. Сарутоби первым придумал звать Хинату «химе», прозвище тут прижилось. Сама Хьюга совершенно не обращала на это внимания, позволяя называть себя так, как Конохамару хотел. Сначала Ооцуцуки возмущало детское прозвище: Хината не была маленькой девочкой так же, как и дочерью короля, но называться принцессой вполне заслуживала. Кроме того, в жизни Хьюги, как и в жизни любой принцессы, были три важных мужчины: король, дракон и принц. Правда,  проводя такого рода аналогии, Тонери всё же надеялся, что ни маленькому принцу Конохамару, ни хитрому и опасному дракону Саске Хината не достанется.  Ассоциируя себя с королём, Ооцуцуки полагал, что в жизни Хьюги играет ту же роль, что и сказочный персонаж для принцессы, он просто есть и своим присутствием усложняет ей жизнь.  Тонери прекрасно помнил, как Сарутоби-младший впервые назвал Хьюгу «химе». Ооцуцуки сидел за столом на веранде, выходящей в сад, и пил чай с печеньем. Саске сидел напротив него и потягивал черный кофе, почти не прикасаясь к сладкому и постоянно отвлекаясь на телефон. Разговор упрямо не хотел завязываться, а Хината всё ещё находилась внутри дома и спасти ситуацию никак не могла. Ооцуцуки рассматривал закат за спиной Учихи, а Саске деловито переписывался по телефону, по-видимому, решая одну из глобальных бизнес задач. Конохамару, как всегда, опаздывал, и Тонери был рад этому. В последнее время в его доме становилось слишком шумно и многолюдно. А пылкий и несдержанный племянник Асумы лишь добавлял художнику поводов для раздражения. Когда Сарутоби размашистыми шагами вошел на веранду, Хьюга, хлопотавшая на кухне, только устроилась за столом и, поднеся кружку к губам, сделала глоток чая. Конохамару приветливо поздоровался с Тонери, более развязно с Саске и, совсем радостно бросив Хинате «Привет, химе», подошёл вплотную к девушке и поцеловал в щеку. Тонери ощутил небывалое раздражение, даже несмотря на лекарства. Его ранее спокойная жизнь всё больше напоминала третьесортный роман в мягкой обложке. Учиха подавился кофе и чуть не выкашлял лёгкие прямо на обеденный стол. Хьюга выронила кружку, которую тут же подхватил проворный друг Ханаби, и смутилась. Довольный произведенным эффектом Конохамару устроился на свободном стуле возле Хинаты и, как ни в чем не бывало, произнес: — Нальешь мне чая, принцесса? Откашлявшись, Саске бросил убийственный взгляд на соперника, парень не растерялся и в ответ стащил с тарелки Учихи половину порции печенья, которого Хината испекла для всех поровну. Нельзя сказать, что Сарутоби-младший был против зарождающихся отношений Саске и Хьюги, но он не упускал случая поддразнить Учиху, частенько приобнимая Хинату, называя её принцессой и творя прочие мелкие глупости. Серьёзный и взрослый Учиха каждый раз простодушно разводился, принимая всё за чистую монету, злился, грустнел, но в открытую Конохамару не мстил. Полушутливое противостояние мужчин выводило Тонери из себя, но выгнать их он уже не мог: они так сильно вплелись в их с Хинатой жизнь, что уже невозможно было безболезненно разойтись, а боли Ооцуцуки им хватало на четверых.  Хьюга первой пришла в себя и, сделав вид, что ничего не произошло, поухаживала за гостем и завязала непринужденную беседу. Тонери в очередной раз подивился тому, как ловко Хината могла разрядить напряженную обстановку и потушить, разгоравшееся за столом пламя в виде господина Учихи, который готов был перегрызть глотку любому, кто посягнет на внимание родственницы Ооцуцуки в его присутствии. К счастью в тот раз обошлось без кровопролития.  Как и в тот день Тонери сидел на веранде и пил чай, вспоминая  историю глупого прозвища. Хината, Саске и Конохамару обсуждали возможность устроить ещё одну выставку работ художника и почти не обращали на него внимания. Ооцуцуки тоже не вникал в разговор, впитывая ощущения от прекрасного летнего вечера и позволяя другим людям планировать за него. Переведя взгляд на Хинату, мужчина отметил, как уверенно она отстаивает своё мнение даже перед акулой бизнеса Саске, и подумал, что Ханаби сделала бы также, только давила бы больше и играла жёстче.  Хьюга была более гибкой и мягкой, влияла на своих собеседников скорее мудростью, чем силой. Жаль, что ему отмерян такой короткий жизненный срок, иначе бы он тоже обязательно конкурировал бы с Саске за сердце Хьюги.  Тонери, сделав глоток чая, откинулся на спинку стула и вернулся к созерцанию заката. Было в нем что-то тревожно красное, символичное. Мужчина резко ощутил, как закатывается за горизонт вместе с солнцем его собственная жизнь, а он так много не сумел сделать. Досадливое ощущение сдавило грудь тисками, и Ооцуцуки попытался вдохнуть воздух полной грудью, но почему-то не смог. Тонери настороженно выпрямился и попытался схватить порцию кислорода губами, но вдох вышел поверхностным и затрудненным. Уронив левую руку на стол, художник правой рванул ворот рубашки, пытаясь облегчить дыхание. Но воздух в лёгкие равномерно поступать не хотел, Тонери отстраненно осознал, что задыхается. Мир сузился до ощущений в груди и начинающих гореть лёгких, остатками сознания Ооцуцуки ухватил звук бьющейся посуды и встревоженно-истеричный голос Хинаты. Мужские голоса совсем смешались и доходили до художника откуда-то издалека. Взглядом ухватив всё более тревожно полыхающий закат, Тонери холодно отметил, что его жизнь уже почти закатилась за горизонт, как и солнце этим чудесным летним вечером. Последнее, что увидел Ооцуцуки, было бледное лицо его родственницы, так похожее на лицо его любимой сестры. «Жди меня, Ханаби», — пробежала одинокая мысль. Тонери дернулся, чтобы сказать «Спасибо, Хината», но воздух снова куда-то делся, отчего лишь хрипом в летнем сумраке отразилось горькое «Хината».

***

— Госпожа Ооцуцуки,  Вы можете зайти, — голос медсестры так резко разрезал тишину коридора, что некоторые из посетителей больницы вздрогнули. Хината собрала разрозненные части себя в подобие единого целого и, выпустив из тонких пальцев ладонь Учихи, бросилась в палату родственника. Саске проводил Хьюгу обеспокоенными взглядом, испытывая чувство дежавю. В такие моменты он почти ненавидел Тонери и почти желал ему смерти. Болезнь Ооцуцуки была персональным орудием пытки как для самого художника, так и для заботливой и всем сопереживающей Хинаты. Ему же отводилась роль стороннего наблюдателя, а Саске терпеть не мог ситуации, на которые никак не мог повлиять.  Конохамару нервно покачал ногой: — Как думаешь, он умер?  Учиха слукавил бы, если бы сказал, что не надеется на это всем сердцем. Он не был бездушным монстром, но смерть художника была бы лучшим выходом из сложившейся ситуации.  Чем дольше смерть Тонери будет оттягиваться, тем страшнее последствия будут для Хьюги. Это Саске понимал прекрасно. Их принцесса опекала и всей своей чистой душой любила родственника, а тот затягивал её в омут своей преждевременной смерти.  — Нет,  — ответил Учиха. — Его состояние было стабильным, когда мы приехали в больницу. Он просто был без сознания.