Госпожа Ооцуцуки

Хината заходит в палату, где лежит спящий Тонери. В носу щиплет от подступающих от вида распростертого на кровати родственника слез. Медицинские приборы приветливо светятся, оповещая о том, что Тонери ещё жив, но легче от этого не становится. Сердце ухает куда-то на дно души и оттуда приглушенно стучит, как будто  отмеряет время, что осталось у Ооцуцуки.   Слова врача громкие, чёткие, заученные, только смысл их до Хьюги не доходит, застревает в пелене своих мыслей. Долго ли ему осталось? Будут ли повторяться приступы? И, если да, то как часто?  Слова «метастазы в легких» и «хоспис» сознание выхватывает на автомате. Тонери  против хосписа. После больницы домой и в мастерскую, даже спрашивать нет нужды. — Когда можно забрать его? — Хината реагирует на затянувшееся молчание и надменно-раздраженный взгляд врача вопросом.  — Завтра. Сегодня Вам лучше отдохнуть, — рекомендует доктор и уходит, медсестра семенит за ним.  В гнетущей тишине слышно как дышит Ооцуцуки, затрудненно и медленно. А Хьюга почему-то о себе думает. Когда его не станет, что будет с ней? Куда ей идти? Возвращаться ли к отцу или к Узумаки? Прятаться ли у Саске или Конохамару? Вопросов больше чем ответов, и Хината чувствует, что совсем потерялась. Кто она теперь? Уже не Хьюга, и совсем не Ооцуцуки.  Плачущая Хината возвращается для того, чтобы сказать, что метастазы Тонери распространились в лёгкие. И теперь помимо головных болей, приходящей слепоты больному художнику грозят ещё и приступы удушья.   «Уж лучше бы умер», — думает Саске, понимая, что жизнь Хинаты в скором времени превратится в сплошной кошмар, но молчит. Конохамару громко и жизнерадостно поддерживает, обнимая Хинату за плечи, и Саске позволяет ему. У Сарутоби чувств и слов в изобилии, а у Учихи холодная голова и речевая анемия. А их принцессе сейчас слова нужнее сочувственной тишины.  Усадить Хинату в машину получается не сразу, Хьюга замирает как статуя и не может пошевелиться. Конохамару суетится рядом, но сделать ничего не может. Саске хватает одного взгляда в глаза подруги, чтобы понять: совсем потерялась. И игра в Ханаби всё лишь усложняет. Учиха чувствует пора этот фарс заканчивать, что бы там Тонери не хотел, а здоровье Хинаты ему важнее, чем комфорт умирающего художника.  — Хината, — голос Саске мягкий, обволакивающий, но через шквал мыслей к Хьюге едва пробивается.  — Очнись, Хината.     Вроде глаза открыты, а сама как в вакууме, и Учихе страшно, что она не выдерживает. Уходит в себя, как черепаха в панцирь, и ни на что не реагирует.  Саске Хинату встряхивает бережно, осторожно, чтобы не разбить окончательно.  От физического воздействия сознание проясняется, пугающие мысли отступают, Хьюга в себя приходит. Придерживается за предплечье Учихи, чтобы не упасть от головокружения. Друг её настороженно за талию обнимает, проверяет допустит ли. И не встречая сопротивления, прижимает к себе, тыкая лицом в грудь. Хината жмётся к нему, как Робинзон к острову посреди океана, опору ищет, ибо не на что опереться,  потому что сама теряется.  Руки вокруг Хьюги оплетаются как спасательный круг и тонуть не дают, как ни фонтанируй эмоциями. А голова всё кружится только медленнее, и Хината за круг хватается с жадностью, и спасения не просит, требует.  Саске лишь рукой машет Конохамару,  мол, не нужен больше, проваливай. Сарутоби мнется, уходить не желая, но не он круг спасательный, а запасной ей не нужен. Вот и повода нет оставаться. Отмахивается досадливо и уходит. Победил Учиха.  Лучше ли из него спасатель неизвестно, но если Хинате с ним безопаснее, пусть остаётся. Лишь бы не утопил. Нутро салона обволакивает теплом и расслабляет мышцы. Саске за рулём хмурый и дерганый — беспокоится, а в голове у Хинаты будущее беспросветное. Не уйти, а остаться страшно. Тонери умирает, а ей жить ещё, только как не знает. В тишине салона голос Хьюги надтреснутый и дрожащий: — Что со мной будет, Саске? — спрашивает, а сама думает «ему-то откуда знать»? — Что будет? Жить будешь, долго и счастливо, — грубо так звучит, жёстко, но правильно. «И умрёшь не раньше меня», — добавляет мысленно. У Хинаты в голове столпотворение, а в душе дыра с грудь размером, но улыбается благодарно: Учиха поддерживает, не бросает. Важно это, не выскажешь как. Тонери умирает, а она о себе думает. Равнодушное чудовище. Ей бы о нём беспокоится, а она опять о себе. В доме Ооцуцуки постель в гостевой комнате на двоих поделена. Он о ней беспокоится, она о другом думает, но на его груди засыпает, как была в одежде уличной. Глупо как-то, неправильно. Саске злится, что Ооцуцуки умереть не может вовремя и Хинату мучает. Хьюга почти бессознательная в его руках, тёплая, домашняя, но напуганная и раздавленная. Что с ней делать такой? Как к единственно правильному для Учихи решению подтолкнуть, чтобы на полпути не упала? Мешает Тонери, как ни крути, хоть самому добивай. Сны в ту ночь обоим тревожные снятся: Саске Хинату, прыгующую с моста видит, Хьюге Ханаби грезится весёлая, улыбчивая. Ждёт брата на той стороне и Хинате благодарность выражает. Перед рассветом оба кошмарами измучены. В палате Ооцуцуки светло, жизнерадостно от солнца, а в душах посетителей радости нет. — Не останусь, не уговаривай, — Тонери возражений не терпит, сам ещё в состоянии решать, и Хинате, сидящей на больничной койке ничего не остаётся, как подчиняться. Улыбается молча и ладонь родственника наглаживает. Тонери бесится от жалости во взгляде Хьюги. — Вы меня там похоронили за ночь что ли? — спрашивает и на Учиху пялится. — Так вот рано ещё, я ещё поживу. — Тонери, неужели совсем ничего нельзя сделать? — Хината не Ханаби, откуда ей знать как с раком бороться. — Сделано достаточно, остальное не поможет. Бессмысленно время терять, — объясняет, но злится Ооцуцуки. — Совсем ничего? — страх в глазах Хьюги пугает Тонери. Ему со своим бы справится. Только ей чего боятся, здорова ведь и любима. Снова взгляд на Саске. Хмурый он какой-то, обеспокоенный. — Чего ты боишься, Хината? — из уст Тонери имя Хьюги звучит внезапно, глаза родственницы расширяются. Саске и Конохамару молчат. — Ты одна не останешься. Вздрагивает всем телом, значит, он верно догадался. — У тебя Учиха есть и Конохамару. Да и я тебя просто так не оставлю. В глазах Хинаты удивление недоверчивое, как будто сомневается в том, что ей говорят. — Хината, — Тонери имя её по слогам произносит, чтобы осознала, что именно к ней обращается. — Будь моей супругой. Глаза Хьюги — два серых моря удивления, Ооцуцуки результатом доволен — предложение адресатом получено. Саске захлёбывается от ярости: не успел он от живого Узумаки избавиться, как тут умирающий Тонери нарисовался со своим предложением. Следующий конкурент предложит Хинате руку и сердце прямо из могилы? Учиха опасливо на Конохамару косится, вдруг и Сарутоби что-нибудь выкинет. Но племянник Асумы на Саске смотрит выжидающе и незаметно пальцем у виска крутит, мол Тонери совсем из ума выжил. Учиха облегченно выдыхает: на одного конкурента меньше. — И как ты себе это представляешь? — Саске реагирует молниеносно, облекая ярость в сарказм, пока Хината ни дай бог ни согласилась. — По документам Хината мертва. Ты на своей сестре женишься? Ооцуцуки молчит. Просчитался немного.