disfiguration

— Твое молчание меня убивает, милый. Дедушка, вальяжно развалившись в кресле и закинув ногу на ногу, подпирает подбородок кулаком — весь облик его выражает такую неясную эмоцию, — особенно неясную для России, который ненавидел эмоции всей душой, потому что никогда не был способен понять, — схожую со скукой, ехидством и желанием подколоть одновременно. Россия закрывает глаза, жмурится до летающих вокруг планет и звездочек, до целой галактики под воспаленными веками, лишь бы наваждение прошло. Он ненавидит своих родственников. Он вздыхает. — Иди нахуй. За окном завывает ветер: Россия слышит, как трещат и ломаются деревья, истекая яркой зеленой кровью, как шелестят фасады крыш и как вдали рыдают дети, пожираемые закатом. Поэтому закат кроваво-алый? Дедушка улыбается, зубы у него острые, как бритва, и Россия зачем-то представляет, как режет дедушкиным ртом фрукты. В голове всплывает огромный яркий ананас, после него — помидор и клубника, потому что помидор и клубника — похожи друг на друга. Россия не любит помидоры, потому что отец заставлял есть их, когда еды в доме не было — только полусгнившие остатки овощей, сухари и вода. — Ты мне мешаешь, — вздыхает Россия, резанув взглядом по мундиру империи; взгляд у него острый, как нож, — он может резать им торты; мысль о еде отзывается болью в голове, как будто есть и переваривать пищу нужно именно ей. «Ты меня пугаешь,» — вот что он на самом деле думает, только не может сказать вслух, потому что Россия не привык говорить правду, смотреть ей в лицо — особенно если этой самой правды на свете не существует уже сотню-другую лет. Так долго, что даже дыра во лбу заросла и остался только бледный шрам, похожий на Луну. Россия любит Луну. Это у нас семейное — в голову стрелять? Он тянется к тумбе и хватает баночку с таблетками, пока тумба не убежала от него — она почему-то очень любит играть в догонялки. Россия любит лежать в кровати, наблюдать за стекающей с потолка кровью, слушать смех в ушах и гнить. Разлагаться на миллиарды частиц, чтобы собраться вновь. — Собрался прогнать меня? Россия не отвечает. Глотает сразу две таблетки, не запивая, потому что это нужно идти на кухню, а там вода из крана почему-то течет вверх. Давится. Кашляет. Смеется и плачет, пока резко не смолкает — просто потому что внезапно перестало быть смешно. — Не игнорируй меня! Несносный мальчишка. Россия думает — какой там мальчишка, дядь, мне тридцать. Не отвечает. Российская империя растворяется в закате вместе с плачущими детьми, но Россия знает — он вернется.