disfiguration

Он закатывает глаза. Побочки от таблеток — слабость, головокружение, тошнота, что там еще бывает — казалось, за трезвый рассудок Россия платил остатками здоровья, которые выскребал из уголков организма и сознания и менял на горькие цветные пилюли. Так и было на самом деле. Он совсем не против. В конце концов, он должен работать. Или сидеть в психушке, разговаривая с бесконечными белыми стенами, впитавшими в себя крики, плач, безумие, людские жизни — кто знает, что в стенах таких учреждений происходит? Россия уверен — многое (может, они казнят Луну и готовят из нее круглый сыр). — Пожелай мне удачи, пап, — обращается к груде камней, обычно лежавшей в кресле, по привычке. Ему не отвечают. Но отец молчит всегда — осуждает, потому что только плохие мальчики убивают своих родителей, Россия, как ты мог. «Плохие отцы — это ты блять,» — шипит подсознание, словно в ответ упрекающему Союзу. Россия не может привыкнуть к трезвому сознанию. Слишком сложно. И—

…нормально.

Ну это ничего, люди живут же как-то? Россия не человек. Россия — большее. Россия — нечто великое, более совершенное; воплощение — новый виток эволюции. Россия эволюционировал куда-то не туда — назад или, быть может, влево; его втоптал в грязь отвратительный монстр из крови, грязи и гнилых овощей, которыми их с братьями пичкал отец, у него, монстра, длинющие когтистые руки, которые волочатся по полу следом, полный кривых, гниющих клыков рот и кровавая дыра в голове. Это — Россия. Не то чтобы Россия был монстром. Это — его разум, душа, это его истинный облик и его суть. У всех суть такая уродливая? Он не знал. Не важно. Плевать. Не обращай внимания. Как? Он смотрит на меня из зеркала! Не смотри в зеркало. Он ложится со мной в одну кровать и упрекает. Спи в ванной. Не слушай. Заткни себе уши чем-нибудь. Нож пойдет? Мне плевать. Иди работать. Абстрагируйся. Россия натягивает на плечи пальто. Глаза болят от желтого света лампочки в коридоре. Когда она, блять, лопнет, чтобы его исцарапало осколками? Выходит: на улице сыро и пасмурно, небо плачет холодным дождем, небо, что случилось? но это же Питер, тут всегда такая погода. Города плачут? Россия бы не пошел на саммит. Он бы с радостью отказался от права управления страной, потому что он больной, черт возьми, но всем это выгодно, и он это знает — поэтому и остается. Выгода — хорошо. От него многого не требуют. — Привет, — зачем-то здоровается один из братьев — Россия не знает, кто именно. Для него все четырнадцать братьев были похожи — как прохожие на улицах: вроде и не похожи, а внимания не заостряешь, потому все — на одно лицо. Он не отвечает. Почему я не откусил себе язык? Позади мелькает обеспокоенное лицо Германии. Они друзья. Должны бы быть, но у России и своих проблем по горло, он дышит этими проблемами вместо воздуха, пока болтает с потолком о жизни и бьет подушку-отца-камень кулаком, а у Германии — старая невзаимная влюбленность в давно умерший образ, синдром спасателя и больше, блять, ничего. Прости, немец, нам не по пути; мне — вниз. Потому что мне не поможет ничто.