disfiguration

*

— Знаешь, — начинает тихо; голос — хриплый, интонация такая, будто слова даются России с трудом, будто у него язык — простой кусок еще теплого мяса и потому он не в состоянии им управлять. Может, откусить его? — это я тогда птицу твою убил. Дедушка прикрывает глаза. Вздыхает, но молчит — они играют в откровения и теперь очередь России говорить правду. Знать бы еще, что правда, а что — вымысел больного воспаленного сознания. Российская империя рассказал, как спал со слугами и как хлестал Союза розгами. Россия это все знал, он знал вообще все, но можно пожертвовать чем-то, чтобы выговориться, да? Россия любит откровения. Это словно снимаешь с кого-то кожу — оболочку, что скрывает плоть и внутренности, что скрывает истину, чужую суть и всю человеческую грязь. Россия грязный. — У птицы твоей, дедушка, крылья огнем горели: она как феникс, только она была несуразная, маленькая и совсем не величественная. Она поджигала крыльями предметы и они превращались в пепел. Дура твоя птица, дедушка. Империя хмурится. Морщина меж его бровей отчего-то напоминает России реку — как их изображают на картах и глобусах. Россия помнит еще, что как-то отхватил от учителя глобусом по голове — это все равно, что тебя ударит Земля, потому что она тебя не любит. Никто тебя не любит. Только ты сам (нет) и монстр, что смотрит на тебя из зеркала. — Не было у меня птицы, несносный ты мальчишка. Врун! Россия усмехается. Закрывает глаза. Тут же, будто на обратную сторону век приклеили, появляется птица: красно-оранжевая, с горящими ярким пламенем крыльями и хвостом-пожаром; потом — горящий дом. Все началось с подожженных занавесок. — Знаю, дедушка, что не было у тебя птицы. Я тогда был фениксом.