Мама и папа для обскура

В доме ничего особенно не изменилось, как будто он и не покидал его вовсе. Гарри окинул коридор долгим взглядом, повесил куртку на вешалку и отправился на кухню. Тарелка с картофельным пюре и куриной отбивной ждала его на том же месте, во главе стола, как и чашка с чаем. Гермиона, как и раньше, уселась по правую сторону и сохраняла невозмутимый вид, хотя он прекрасно видел, какое напряжение вызвало его появление. А ведь когда-то она нежно посматривала в его сторону и ёрзала на стуле в нетерпении поделиться разными новостями и идеями. А потом их становилось всё меньше и меньше… а теперь вот она хранила молчание перед ним, как перед палачом. Гарри уселся за стол и заметил на кухне незначительные изменения. На стене висело несколько детских рисунков, на ближайшем из которых существо, вроде бы напоминавшее лошадь, жевало траву, на том, что висел немного дальше — светило солнце, и среди облаков пролетала несуразная стая птиц: одни были меньше других или заметно отличались по окрасу. На полках появились яркие коробки готовых завтраков, хрустящего печенья, какао и других сладостей. Гермиона, конечно же, сделала вид, что не заметила, куда направлен взгляд мужа, и он приступил к ужину. Готовила жена так же отменно, как и раньше, и Гарри не забыл это подчеркнуть, прожевав кусочек мяса. — Спасибо, — ответила Гермиона бесстрастно. — Как у тебя дела в школе? Справляешься? — Да, всё прекрасно. МакГонагалл предлагает мне занять место декана Гриффиндора. — О… звучит здорово. И что ты ей ответил? — Сказал, что подумаю, — произнёс Гарри и прожевал вслед за картошкой ещё один кусочек мяса, — хотя, честно говоря, не уверен, что мне стоит брать на себя целый факультет. Губы Гермионы впервые дрогнули в улыбке. — Думаешь, что не справишься? Вот уж не поверю. Такой ответственный декан детям будет просто за счастье, как и директору. Гарри ответил скромной улыбкой на такую высокую оценку и продолжил работать столовыми приборами. Светская беседа на этом исчерпала себя, и на кухне возникло неловкое затишье. — Не хочешь рассказать мне про одного конкретного ребёнка и то, почему я узнаю о нём не от тебя? — помолчав, нарушил его Гарри и заметил, как Гермиона в замешательстве отвела взгляд. — Я… пыталась тебе написать, но… В общем, всё никак не получалось, — торопливо ответила она. — Всё это так… необычно и сложно. Не уверена, поверишь ли ты. — У тебя есть прекрасная возможность это проверить, — заметил он сдержанно и подобрал с колен салфетку. — Расскажешь? Гермиона глубоко вдохнула, прежде чем вернуть к нему взгляд, и наконец разомкнула губы. Гарри её не перебивал и только хмурил лоб, размышляя про себя. Этот мальчик, именуемый Дэнни, был и впрямь необычным, чего только стоит история его появления в приюте или же трагический случай, в результате которого погибло двое магглов. И это не говоря об угрозе взрыва в Мунго или тех днях, что маленький волшебник провёл в доме на Гриммо — Гермиона об этом, конечно же, не сказала ни слова, но было бы наивным полагать, что Рона она спустила с лестницы лишь за «расхождение во мнениях», как выразился тот. — Ты понимаешь? — вдохновлённая своим рассказом и смелыми решениями, спросила Гермиона, и её глаза так чудесно засияли, как будто и не проходило долгих месяцев в разлуке, и ещё только вчера она сообщила ему о своей беременности. — Это наш Джеймс, Гарри. Наш с тобой сын. Какая, в конце концов, разница как его будут звать? Джеймс Дэниел Поттер или Дэниел Джеймс Поттер? Дэнни — просто чудо, ты поймёшь это, как только его увидишь. Она протянула руку и вложила в его ладонь, возможно, ожидая от него куда более бурной реакции или решив, что он поражён тем, что услышал. Гарри поражён не был. Он смотрел в родные ему глаза и чувствовал горечь, растекающуюся по груди. Когда-то под его ногами лежал угольно-чёрный слой пепла, в котором невозможно было отыскать и травинки, ни то что обгоревшей балки. Его колени перепачкались в этом пепле, нос забился тошнотворным запахом. Было нестерпимо больно, но даже не потому, что погибли десятки невинных людей, а потому, что один из них мог появиться на свет в безопасности и избежать горькой участи. Эту потерю ничем не восполнить: ни вторым, ни третьим ребёнком, ни тем, что мог бы сойти за родного. — Да, я понимаю, — помолчав, согласился Гарри. — Дэнни и впрямь особенный. Ты, конечно же, уже всё проверила и подтвердила наше с ним родство? Рука Гермионы тотчас покинула его ладонь, и сияние в её глазах сменилось беспокойством. — Ты мне что, не веришь? — Разве я это сказал? — Тогда почему спрашиваешь? — откликнулась она резко. — Неужели ты думаешь, что я тронулась умом, чтобы принять чужого ребёнка за своего? Или это, по-твоему, лишь череда совпадений: то, что Дэнни тоже семь лет, то, что он попал в приют в то же время, что и произошёл пожар в Литтл-Корентоне, и то, что он запомнил одно из имён, данных ему при рождении? Гарри подумалось, что он балансирует на краю пропасти и может в любую минуту сорваться в непроглядную темноту. Когда-то это его пугало, но что, если смысл был не в том, чтобы избегать, а чтобы именно сорваться? — Значит, ты не проверила, — ответил он сам. — Да мне и не нужно! — с раздражением откликнулась Гермиона. — Я знаю, что это мой сын, но если для тебя это так важно, то можешь «проверить». — Проверю, — так же спокойно отозвался Гарри. — И заодно выясню в Мунго и Министерстве, что за меру такую они хотят применить к Дэнни и насколько она для него опасна. Лицо жены изменилось настолько, словно он в неё плюнул. — Ты что, ещё сомневаешься в моих словах? — поразилась она. — Думаешь, на собрании всех можно было понять как-то иначе? — Нисколько. Я верю, что судьба этого мальчика тебя очень тронула и ты бы хотела о нём позаботиться. По-моему, это здорово, сын он мне или нет, я готов тебе помочь, но это не значит, что меня устраивает военное положение, которое ты пытаешься тут установить. Или ты думала, я не замечу тех нескромных «защитных» заклинаний, которые ты добавила к дому? И кто же твой враг? Всё Министерство? Только лишь потому, что несколько его представителей с тобой не согласились? Гермиона фыркнула и, откинувшись на спинку стула, скрестила на груди руки. — Поражаюсь твоей наивности в некоторых вопросах, — сердито сказала она. — Может, тебе напомнить о тех домовых эльфах, которых безжалостно загубили лишь потому, что их хозяева были Пожирателями смерти? Гарри не шелохнулся, только его голос несколько отвердел. — Времена меняются. Помнится, ты сама когда-то это часто повторяла. Что же тебе теперь помешало во всём разобраться и положить конец бестолковому конфликту? С кем из Мунго ты разговаривала насчёт Дэнни? Кто именно заявил, что с ним ничего нельзя сделать? Это был сам главный целитель или всего лишь кто-то из дежурных? Они готовы за это ответить перед Визенгамотом? — Можно подумать, ты бы ради такого затеял целый процесс. — Одно нападение на тебя даёт мне на это полное право. И не пытайся сейчас мне сказать, что ты забрала мальчика из Мунго без проблем, когда вдруг поняла, что его хотят насильно увести. — Вообще-то его собирались убить! — Тем более. Тебе не приходило в голову, что целительство практикуется не только в нашей стране? Не думаю, что коллеги из отдела международного магического сотрудничества не имеют никого дельного на примете или что Министерство не позволит тебе выехать в случае, если ты найдёшь другой способ, как «обезвредить» ребёнка. Казалось, Гермиона готова его выжечь взглядом лишь за то, что он говорит вещи, которые, по её мнению, лишены смысла. За вещи, которые Гарри мог бы для неё сделать, напиши она ему хоть пару слов о своих затруднениях. Но это же упрямая Гермиона, привыкшая в одиночку бороться с целой системой и пытаться всем что-то доказать своими поступками. — Да, собрать вещи и уехать от всех подальше — это, конечно же, выход из положения, — помолчав, сказала она мрачно, и Гарри ощутил плевок в свой адрес. — Не помню, чтобы ты возражала против этого, — откликнулся он резко. — Или твоё молчание тогда стоило расценивать иначе? — А что ты ожидал услышать? То, что я рада за тебя? Так я рада, что ты наконец нашёл дело, которое пришлось тебе по душе. Здорово. — Так здорово, что можно мне и не писать, и не отвечать на письма? Много «радости», я смотрю, ты за меня испытала. — Можно подумать, тебе было бы интересно почитать про очередные сплетни в Министерстве или то, сколько я успела сделать после перевода в отдел магического правопорядка. — Про тебя и твои дела мне было бы интересно всё. Не думаю, что это так сложно — дать своему мужу о себе знать. Всё, знаешь ли, приятнее, чем слушать россказни друзей или общих знакомых. — Не смеши меня. Ты разве не ради душевного спокойствия всё бросил и уехал? — Тебя я не бросал! — горячо возразил Гарри, и от удара его кулака грязная тарелка подпрыгнула на столе. — И это тебя лучше спросить, что тебе мешало появляться в Хогсмиде или хотя бы оставаться дома на выходные. И не надо сейчас ссылаться на свою трудоёмкую работу. Раньше это не было для тебя помехой. — Отлично, теперь ещё и я во всём виновата! — всплеснув руками, ответила Гермиона. — Тебе взбрело в голову собраться и уехать, а я, видимо, должна была, как верная собачонка, сидеть и ждать дома, подстраиваться под твои «визиты» на выходных. Давай, раз уж вспомнили про Хогсмид, заговорим про это твоё «светлое и доброе» желание приобрести там дом, в этом же я тебе тоже помешала своим отказом? Продолжай, не стесняйся. Может, я ещё чем тебя смертельно обидела? Гарри почувствовал старую рану на сердце, в которую жена ещё раз всадила клинок. Раньше она не была такой жестокой, но есть вещи, которые нельзя изменить, и они, точно яд, разъедают душу. Уж он-то хорошо знал их имена. Боль. Потеря. Вина. Безысходность. И знал, как сильно иной раз кажется, что от некоторых нет спасения. — Что же ты молчишь? — спросила Гермиона. — Говори, раз уж начал. — Ты думаешь, я не понимаю, что ты делаешь? — помолчав, спросил он, но она только вскинула брови. — Не помню, чтобы мы брали передышку или решили расстаться. Заговорить об этом было бы нечестно, прямо-таки жестоко, не правда ли? Нет, ты не могла так поступить, ты просто сделала всё, что только возможно, чтоб от меня отдалиться и тем самым дать мне повод уйти. Это ведь так удобно окунуться в работу и бесконечно с чем-нибудь бороться. Когда голова забита всем, чем только возможно, совсем не остаётся времени вспоминать о больном, не так ли? — Замолчи, — процедила она. — С чего бы это? Ты же хотела, чтобы я сказал, так слушай. Наша жизнь не закончилась три года тому назад, когда мы потеряли второго ребёнка. И эта твоя попытка закопаться в работе и продолжать борьбу не принесёт тебе облегчения, уж поверь, потому что, будь это так, я бы и дальше работал мракоборцем и ловил нарушителей. Тебе всё ещё больно, я это понимаю… — Я сказала, замолчи! — потребовала Гермиона, но Гарри не собирался больше этого делать, его голос, следуя за стуком сердца, возрастал. — …но жизнь продолжается, ты всё ещё живая и я тоже живой. И да, мне хотелось получать хоть пару строк о том, как идут твои дела. Хотелось приходить домой и проводить с тобой время. И не делай вид, будто тебе это не понятно. Из нас двоих ты по большей части наказываешь себя. Тебе это что, и впрямь помогает притупить боль? От его слов она подскочила с места, едва дыша от охватившего её волнения. — Если тебе так… не хватало внимания всё это время, то… то мог бы давно уже себе кого-нибудь найти и попросить о разводе! — Да не нужен мне никто другой! — воскликнул Гарри, подскочив следом. — Я женился на тебе не из-за чувства вины или жалости! Он видел, как разомкнулись губы жены, но она не смогла ему ответить. Шум с кухни, определённо, достиг и верхних этажей. Было слышно, как скрипнула где-то там дверь, и послышался стук. — Мама! Мама, открой! Мамочка, это я! — жалобно зазвучал детский голос, и Гермиона, позабыв обо всём, бросилась в коридор, а оттуда на лестницу. — Солнышко, ты чего? Я была на кухне, — ласково прозвучал её голос. — Тебе опять приснился плохой сон? Пойдём в комнату, не надо стоять босиком на холодном полу. На этом дверь снова скрипнула, и в доме стало тихо. Гарри тяжело вздохнул, утомлённый от разговора, как от смертельного поединка. Продолжение вряд ли стоило ждать, потому он помыл посуду, погасил свет и покинул кухню. Подниматься в их с Гермионой спальню тоже не имело смысла. Гарри добрался до гостиной и улёгся на диване. Может, и хорошо, отстранённо подумалось ему, что появился этот несчастный Дэнни. Гермиона наконец получит то, чего ей так не хватало все эти годы. Главное, чтобы ради этого она не угробила себя, пытаясь другим что-то доказать. Гарри закрыл глаза и с трудом уснул. Поутру что-то периодически обдувало его ветерком и ухало. Проснувшись, Гарри нацепил на нос очки и обнаружил, что по гостиной нарезал круги довольный жизнью Сычик, на лапке которого не было привязано ни записки, ни письма. — А ты здесь что ещё делаешь? — недоумённо спросил Гарри, и крошка-сова уселась к нему на плечо. — Да ну тебя, уйди. Чтобы прогнать назойливую и жизнерадостную птицу, ему пришлось стукнуть её ладонью. Сычик снова взлетел. Гарри краем глаза заметил, что он не один, и повернул голову. В дверном проёме стоял зеленоглазый мальчик небольшого роста. — Привет, — дружелюбно сказал Гарри. — Ты, наверное, Дэнни, да? Мальчик охнул и бросился прочь, его шаги через какие-то секунды стали слышны на лестнице. — Мам, к нам влез какой-то дядя в очках и стукнул мою птичку! — Солнышко, это не какой-то дядя, — послышался не так далеко голос Гермионы, — это папа, и он, наверное, со сна просто не понял, что перед ним птичка, вот и… случайно её задел. Пойдём, поздороваемся с ним. Она появилась в дверях, держа мальчика за руку. — Доброе утро, — сказала подчёркнуто вежливо, — я собиралась приготовить блинчиков на завтрак, можешь присоединиться к нам с Дэнни, если ты, конечно, не торопишься по своим «важным» делам. Вернуться к вечернему разговору или попросить её хотя бы не язвить при ребёнке было неудобно, и Гарри через силу улыбнулся. — Какая замечательная идея, с удовольствием к вам присоединюсь. Дэнни из-за его внимания спрятался за Гермиону, и она погладила мальчика по голове. — Милый, ну что ты, папа вон тоже напуган не меньше твоего. Пойдём, поможешь мне замесить тесто, ты же у меня такой способный. Гарри проводил их из гостиной взглядом и бросил улыбаться. С чего-то стоило начать, чтобы внести во всё ясность и положить конец происходящему безобразию. Возможно, что с завтрака.