Cubitum eamus?

Ливень идет стеной, а Камилла, как на зло, без зонта и даже без капюшона. У тонкого плаща единственная функция, кажется, спрятать порванные колготки и кое-как прикрыть тело от холодного ветра. Ее светлые волосы висят мокрыми сосульками, а лицо покрыто ледяными каплями дождя, разбитая губа уже не кровоточит, хотя вкус крови она все также отчетливо чувствует. Очередной плохой день в веренице плохих дней. Камилла перебегает дорогу, не глядя по сторонам. Машина тормозит резко, шины визжат, а она лишь ладонью в капот упирается, внезапно осознав появление машины. Легкий толчок в бедро мог быть в разы сильнее, мог быть фатальным, но не стал. Она отталкивается от машины, не слышит криков водителя, вылетающего из-за руля. Не слышит тормозящих машин. Ливень усиливается, и она переходит на бег. Можно никуда не торопиться. Теперь ее уже никто не ждет. Стоило бы продумать хоть какой-то план, но в голове белый шум, на языке привкус крови, а ладонь все еще ощущает холодный металл капота. Думать было некогда; как-то не до этого было, когда она вылетала из квартиры, наспех накидывая на плечи плащ. Дыхание сбивается быстрее, чем она добегает до двери. За несколько метров до. И Камилла замедляется, уже не понимая, где дождь, где слезы, где пот. Все смешивается, как и мысли в голове. Она едва поднимает руку, чтобы постучать, когда дверь распахивается. На секунду — всего на какое-то дурацкое мгновение — кажется, что он читает мысли. Что каким-то образом почувствовал ее приход и потому решил открыть дверь. — Милли, — не вопрос, скорее приветствие. Генри очки снимает, делает шаг в сторону, давая ей пространство. Позволяя пройти. И она — мокрая как дворовая кошка и настолько же потерянная — не в его квартиру бросается, а прямо в объятия. Туда, где ее принимают. Запоздало, без слов. С обволакивающей тишиной и медленно опускающимися на лопатки ладонями. — Я не хочу говорить, — наконец выдыхает Камилла спустя бесконечные мгновения таких простых объятий. — Мы не будем. С глухой уверенностью, с холодным хлестким тоном, свойственным одному только Генри. Вода стекает с нее прямо на ковер в его прихожей. И она чувствует себя дурой, когда выпускает его из объятий и молча наблюдает за тем, как он закрывает дверь, вытирает очки о сухой край рубашки, обратно водружает их на нос и чуть наклоняет голову. Камилла улыбается одними уголками губ, не ждет, что он вернет ей эту улыбку, но он почему-то возвращает. Кивает в сторону крючков, без слов намекая, что ей бы снять с себя мокрое. Замечает разбитую губу, чуть щурится и проскальзывает мимо нее. И если ее и правда никто больше не ждет, то выбрать место лучше просто невозможно. Потому что Генри варит крепкий черный кофе без сахара, протягивает ей сложенные стопкой чистые вещи — пахнущие порошком и совсем немного шерстью — и сдерживает обещание. Они не говорят, сидя у потрескивающего камина, пока ее волосы медленно сохнут. Черный кофе и стопки книг на древних языках греют намного лучше огня. Знать бы, что думает обо всем этом Генри, но он молчит. Шелестит записями по греческому; и Камилла ловит себя на фатальной, дурацкой, но совершенно правильной мысли — они связаны. Совсем не так, как с Чарльзом. Крепче, надежнее. Чем-то высоким, непостижимым и неизбежным.