Через тернии в твой "рай".

Вот только яростным мечтам, отбывшей во дворец Плача, Нурбахар Хатун не суждено было сбыться по той лишь простой причине, что, находящаяся в дворцовом лазарете, Нурбану Хатун постепенно пришла в себя и, с тихим измождённым стоном: --Селим!—открыв изумрудные глаза, с недоумением принялась осматриваться по сторонам, не понимая одного, как она оказалась здесь, ведь последнее, что девушка помнила—дикую боль и невыносимое унижение, которые ей пришлось пережить в темнице, но сейчас Нурбану, хотя ещё продолжала испытывать боль во всём теле, но, благодаря исцеляющим средствам и мази, она немного притупилась, а сама юная наложница почувствовала себя лучше, в связи с чем, даже слегка приподнялась на кушетке, тихо простонав, что привлекло к ней внимание юного Падишаха, стоявшего у окна и с мрачной глубокой задумчивостью в серо-голубых глазах ожидающего момента её пробуждения, из-за чего с царственной грацией развернувшись, выдохнул, сияя доброжелательной улыбкой: --С возвращением к жизни тебя, Нурбану!—чем немного озадачил молоденькую венецианку, заставив её хорошенькое личико, залиться румянцем смущения, вызванного внезапной заботливостью Селима по отношению к её скромной персоне, но с другой стороны ей стало лестно, ведь, возможно, Повелитель простил её, но вот захочет ли снова полюбить, девушка не знала, но слабая надежда всё-таки теплилась в её хрупкой душе, благодаря чему, лишь чуть слышно выдохнула: --Когда Вы находитесь рядом со мной, Повелитель, мне всегда становится хорошо, а все невзгоды уходят в небытие так, словно их не было, никогда!—что заставило парня умилённо вздохнуть и, заботливо поправив подушку за её изящной спиной, отрезвляюще произнести, тем-самым возвращая венецианскую наложницу с небес на эту грешную землю: --Даже, если ты сейчас и находишься опять в моём гареме, Нурбану, это, вовсе не означает то, что я простил тебя. Вовсе нет. Это не так, ведь ты причинила слишком много зла мне с моей Санавбер, поэтому, сразу, как только выздоровеешь, перейдёшь к ней в услужение. Такого твоё наказание.—и, не говоря больше ни единого слова, с царственной уверенностью развернулся и собрался уже было покинуть лазарет, как оказался окликнут, полным невыносимого душевного отчаяния голосом Нурбану: --Селим, прошу тебя, не говори так, ведь ты же знаешь о том, что ради тебя, я убью любого!—лучистые изумрудные глаза которой заблестели от горьких слёз, что заставило юношу мгновенно остановиться и, плавно обернувшись, сдержанно вздохнуть и с ледяным равнодушием произнести: --Нурбану, бесполезно! На меня твои ухищрения больше не действуют! Ты, итак меня за эти долгие годы постоянно «за нос водила»! хватит! Отныне, я окончательно прозрел и поумнел!—и уже только после этого ушёл, оставляя Нурбану наедине с мрачными мыслями и горькими слезами, которым она дала волю, уткнувшись мокрым заплаканным раскрасневшимся лицом в твёрдую подушку, чувствуя себя полностью раздавленной и окончательно уничтоженной. Вот только винила она во всём, лишь себя одну и больше никого, что, вполне себе справедливо. А между тем, что же касается юного Падишаха, то он сразу, как покинув дворцовый лазарет, шёл по затемнённому мраморному подсобному коридору, погружённый в глубокую мрачную задумчивость о том, не слишком ли резко он обошёлся с Нурбану Хатун, отдалив её от себя, но с другой стороны, юноша итак уже нарушил законы султанского гарема тем, что вернул её в него вместо того, чтобы выдать замуж за знатного венецианского торговца. Конечно, в плане милой Санавбер, которая, тоже несколько раз теряла их детей, он постоянно нарушал закон, а всё из-за того, что пламенно любит и дорожит ею, но тут совсем другое дело, ведь о никакой любви к Нурбану, не может быть и речи, а всё из-за беспощадного коварства с интригами и постоянными покушениями, которые она устраивала им в прошлом году, от воспоминаний о которых у парня волосы «вставали дыбом». Конечно, Селим никогда не считал себя злопамятным, но тут, его продолжало лихорадить от одного только взгляда на венецианку. Тогда появляется, весьма существенный вопрос о том, почему он ни избавится от неё, предав самой лютой казни, заодно смыв её кровью все свои и дражайшей возлюбленной невыносимые моральные и физические страдания? Вполне возможно, но нет. Смерть никогда им не воспринималась, как наказание, скорее всего, она является лишь избавлением от душевных мук, на которые юноша решил обречь Нурбану для того, чтобы она хорошенько усвоила и поняла то, как невыносимо плохо было ему вместе с Санавбер во время её коварных жестоких интриг, направленных против них. Возможно, кому-то из приближённых покажутся его справедливые действия по отношению к, уже давно переставшей, излучать свет рабыне слишком жестоким? Ну, что же! Это их право. Селим никому не запрещает думать об этом. Наоборот, он лишь всегда приветствует инакомыслие и внимательно, не говоря уже о том, что вдумчиво слушает мнения других людей, но только ни в отношении его гарема. В нём всё очень строго, и никому постороннему нельзя ни в коем случае, даже под страхом смерти, указывать о том, как ему полагается поступать со своими рабынями и возлюбленными. Кстати о первых… --Султан Селим!—внезапно в ход мрачных мыслей юного Падишаха прорвался громкий голос какой-то дерзкой наложницы в тот самый момент, когда он приближался важной походкой к общей комнате гарема, тем-самым, грубо вернув его в реальный мир и заставив, мгновенно, опомниться и с искренним негодованием приняться смотреть в ту сторону, откуда к нему на встречу стремительно мчалась наложница, светлые глаза которой пылали яростью, а сама она была настроена, очень решительно и враждебно по отношению к нему, что заставило парня, мгновенно остановиться и, ничего не понимая, добродушно поинтересоваться: --Да. Чем я могу быть тебе полезен, Хатун?—но вместо ответа получил внезапный и очень резкий удар в мускулистую мужественную грудь каким-то острым, напоминающим шпагу, либо спицу для шевеления углей в камине, предметом, из-за чего в его ясных серо-голубых глазах мгновенно потемнело, и он упал без чувств на холодный мраморный пол под звонкий злобный смех той самой Хатун, посмевшей, средь бела дня напасть на него, выполняя приказание не известно кого, известного лишь ей одной для того, чтобы причинить невыносимую боль Хасеки Санавбер Султан. Кстати, о ней. Юная, ни о чём не подозревающая, Баш Хасеки Санавбер Султан, глубоко погружённая в мрачную задумчивость о печальной судьбе Нурбахар Хатун, о чём душевно беседовала со старшей сестрой-калфой, стоявшей напротив неё, царственно восседающей на парчовой тахте в лучах яркого, заходящего за линию горизонта, солнца в своих шикарных покоях. --Я, конечно, никого из них не защищаю, Михрибану, так как Нурбахар с Нурбану Хатун, одинакого виноваты друг перед другом, за что обе уже понесли, вполне себе справедливое наказание, но Нурбану виновата намного сильнее, ведь прекрасно знает о том, что Нурбахар страдает от понимания того, что Повелитель не любит её. Могла бы и промолчать, но нет. Предпочла больно ударить Нурбахар по самому больному, да и, как ты понимаешь, у меня душа тянется больше к Нурбахар…—продолжая, находиться в глубокой мрачной задумчивости и печально вздыхая, душевно поделилась со старшей сестрой юная Баш Хасеки, лениво попивая ягодный шербет из серебряного кубка, что продлилось ровно до тех пор, пока юная Султанша, внезапно ни схватившись за грудь, вся бледная, выронила кубок на пол и ни, лишившись чувств, упала на тахту, чем ни на шутку перепугала дражайшую сестру, которая вместе с, вбежавшей в покои, Кёсем Хатун, мгновенно подбежали к юной Султанше и, незамедлительно принялись приводить её в чувства, что увенчалось успехом спустя несколько минут, когда юная семнадцатилетняя Султанша, наконец-то, хотя и через силу разомкнув глаза, не смогла ничего понять. --Ну, наконец-то, ты пришла в себя, Санавбер!—со вздохом огромного облегчения произнесла Михрибану-калфа, внимательно следя за тем, как Кёсем Хатун заботливо втирала в вески госпожи эфирные масла для улучшения её самочувствия, хотя Санавбер итак уже полностью оправилась после, внезапно случившегося с ней сердечного приступа, но осознавая одно, что её совместному семейному счастью с Селимом, постепенно приближается конец, горько расплакалась, уткнувшись мокрым лицом в валик цилиндрической формы из парчи и испытывая невыносимое отчаяние, чем ещё больше озадачила сестру, заставив её вместе с Кёсем Хатун, вновь потрясённо переглянуться между собой, пока они ни услышали, полные душевной боли, слова юной семнадцатилетней Баш Хасеки: -- Я предательница, посмевшая, подорвать душевную дружбу с доверием крымской принцессы Айбиге, отправившей меня три с половиной года тому назад сюда, в Османский Султанский гарем для того, чтобы помочь Шехзаде Мустафе взойти на трон и подготовив его к никяху с принцессой, уйти в тень и в забвение, но я влюбилась в Селима, как и он в меня. Теперь она, непременно, отомстит мне, ударив по самому дорогому и больному, а именно по моему Султану с нашими детьми. Вот только её дражайшая сестра Михрибану-калфа считала иначе, о чём воинственно произнесла, тем-самым, выводя свою госпожу из состояния, близкого к панике с невыносимым отчаянием: --Да, кто такая эта принцесса Айбиге по сравнению с Вами, Султанша!? Никто! Всего лишь родственница Вашей Династии, которая ничего не посмеет Вам сделать! Успокойтесь и помните о том, что Вы являетесь законной и горячо любимой женой Султана Селим Хана и матерью его Престолонаследника! Вы—Императрица!—что заставило юную Баш Хасеки Санавбер мгновенно перестать горько плакать и, полностью успокоившись, воинственно сощурить глаза и угрожающе прошипеть, подобно гремучей змее: --Пусть она лишь только попробует причинить зло моей семье, тогда пожалеет, что на свет родилась! Я собственноручно придушу её, как самую опасную змею! Мне, же, пора готовиться к вечернему свиданию с моим возлюбленным Падишахом!—что очень сильно понравилось Михрибану-калфе, посчитавшей, что воинственность её сестре идёт, куда больше, чем невыносимые боль с отчаянием, благодаря чему, не говоря больше ни единого слова, отправилась вместе с ней в дворцовый хамам, сопровождаемая ещё и служанками. И вот, когда над Османским Государством сгустились сумерки, окрашивая всё вокруг в тёмные тона, облачённая в шикарное шёлковое изумрудного цвета платье, обшитое золотым гипюром с крупным растительным рисунком, Баш Хасеки Санавбер Султан шла по, залитому лёгким медным мерцанием, коридору, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, как ей сообщить возлюбленному о скором приезде к ним крымской принцессы и особенно о том, какие проблемы у них могут возникнуть из-за неё, благодаря чему, не обращала никакого внимания на, молчаливо сопровождающих её, кизляра-агу Сюмбюля с Михрибану-калфой, обменивающихся между собой многозначительными, полными невыносимого беспокойства о будущем Османской Династии, вызванном вероломным нападением на Падишаха, организованным крымской принцессой Айбиге и исполненное, внедрёнными ею во дворец султанский, лазутчиками, о чём Баш Хасеки знать ни в коем случае не должна, иначе это, непременно разобьёт ей, пламенно любящее его, сердце, а возможно и убьёт юную Султаншу, если учитывать то, с каким трепетом и нежностью, она любит Их Повелителя, что вызвало у них единогласный печальный вздох, с которым они, сами того не заметили, как приблизились к главным покоям, где всю процессию встретил, вышедший к ним, Искандер-бей—хранитель покоев юного Падишаха и, почтительно поклонившись юной Баш Хасеки, доброжелательно ей улыбнулся и любезно доложил: --Простите, Султанша, только Повелитель не сможет Вас, сегодня, принять, так как слегка приболел и сейчас отдыхает. Не беспокойтесь. С ним ничего страшного нет. Это просто лёгкая простуда.—что юную Баш Хасеки совершенно не убедило, в связи с чем и, не находя себе места от невыносимого беспокойства за дражайшего возлюбленного, решительно оттолкнула, немного растерявшегося, хранителя покоев и стремительно вошла вовнутрь, провожаемая его ошалевшым взглядом, но, а, когда за юной девушкой закрылись створки двери, Искандер-бей собрался с мыслями и, обличительно смотря на кизляра-агу с калфой, обеспокоенно спросил: --Надеюсь, вы ничего не рассказали Её Султанскому Величеству о, полученном Повелителем, ранении, которое ему вероломно нанесли вражеские лазутчики?—что заставило кизляра-агу, мгновенно стушеваться, почувствовав себя оскорблённым, в связи с чем, он обиженно проговорил в, свойственной лишь ему одному, манере: --Что вы, Искандер-бей?! Как можно! Обижаете!—за что получил от хранителя покоев одобрительный кивок головы с обворожительной улыбкой, исчезнувшей лишь с обеспокоенными словами Михрибану-калфы, печально вздохнувшей: --Искандер-бей, это всё, конечно, очень благородно, но, вполне возможно, что наша добросердечная Султанша, уже обо всём знает, ведь от неё невозможно ничего скрыть по той лишь простой причине, что Санавбер Султан очень трепетно любит нашего справедливого Властелина!—чего хранитель покоев с кизляром-агой, вполне себе не смогли отрицать, прекрасно понимая, что горячее сердце любящей женщины, как бы они того ни пытались отчаянно скрывать, хотя и для её же блага с душевным спокойствием, обмануть ни в коем разе нельзя. Она рано или поздно, всё равно узнает правду, а им сейчас ничего другого не остаётся кроме, как ждать её выхода из главных покоев и мощной трёпки за то, что не уберегли Падишаха от нападения предателей, из-за чего все тяжело вздохнули. А между тем, что де касается семнадцатилетней Баш Хасеки Санавбер Султан смиренно дождалась момента, когда стражники открыли перед ней деревянные створки широкой арочной двери с золотыми ручками, тем-самым, позволяя Султанше, войти во внутрь, что она и сделала незамедлительно, слегка приподнимая подол шикарного платья и, оказавшись на пороге главных покоев, внимательно проследила за тем, как дверь за ней бесшумно закрылась, обдав приятной лёгкой прохладой, после чего юная девушка сдержано вздохнула и собралась было уже приблизиться к, сидящему на софе вместе с дражайшей старшей сестрой, венценосному возлюбленному, который уже был полностью переодет в шёлковую свободную пижаму ещё тогда, когда главный дворцовый лекарь обработал ему рану, оказавшуюся, благодаря тому, что была нанесена рабыней в нескольких сантиметрах левее от сердца, не смертельной, хотя и из-за сильной потери крови, Селим испытывал небольшую слабость, из-за чего проспал, практически весь день. --Искандер-бей лично допросил ту Хатун, посмевшую, напасть на тебя, брат. Она созналась во всём и уже отправлена на дно Босфора с удавкой на шее.—доброжелательно улыбаясь юному Властелину, победно произнесла Султанша солнца и луны, тем-самым, желая, хоть немного взбодрить его, ведь юный Султан Селим не смог отказать себе в любопытстве узнать о том, кто его столь люто ненавидит, раз приказал так вероломно убить в собственном дворце, о чём и с нескрываемым ошеломлением, отчётливо читаемым в его ясных серо-голубых глазах, незамедлительно поспешил поинтересоваться, пристально всматриваясь в красивое лицо сестры: --Ну и, кто же этот подлый предатель, посмевший, покуситься на мою жизнь, Михримах?—и с явным раздражением в приятном тихом бархатистом голосе, что заставило Луноликую Султаншу умилённо улыбнуться и, крайне бережно обняв брата, собралась было уже сказать ему о том, что дерзкая рабыня, в ходе дознания, так и не выдала им имя истинного виновника покушения, но это вместо неё сделала Санавбер, предварительно почтительно поклонившись возлюбленному мужу с мудрой покровительницей: --Покушение на Вас, о Повелитель моих души и сердца, организовала крымская принцесса Айбиге, до сих пор уверенная в том, что Шехзаде Мустафа жив, а значит, для него ею необходимо очистить дорогу к трону Османской Империи, ведь именно для этого она вместе со своей дражайшей Валиде и направили меня сюда в качестве подарка ему три года тому назад, но…—юная Баш Хасеки не договорила из-за того, что её перебил сам Селим, с горькой иронией усмехнувшийся: --Но я тебя вовремя заметил и успешно обворожил, за что теперь она и мстит нам!—давая сестре понять о том, что она может быть абсолютно свободна, благодаря чему, Михримах Султан всё поняла и, грациозно встав с софы, пожелала горячо любимому брату с невесткой доброй ночи, но перед тем, как уйти, почтительно откланялась им и воинственно шепнула ей на ухо: --Ничего не бойся, Санавбер! С принцессой мы, непременно справимся. Пусть она только приедет к нам. За это покушение на Повелителя, она умоется собственной кровью, ибо такое нельзя простить, ведь это самое, что ни на есть оскорбление, нанесённое нам крымскими родственниками!—что очень сильно воодушевило юную Баш Хасеки, заставив её, восторженно заулыбаться и почтительно, вновь поклониться госпоже, которая, хорошо понимая непреодолимое желание брата, остаться с дражайшей возлюбленной наедине, наконец-таки, оставила их и ушла из главных покоев, за что Селим был искренне благодарен старшей сестре за это. Ведь теперь юной возлюбленной паре ничего и никто не мешал с головой погрузиться в их огромную любовь, чем они, пока не торопились заняться, хотя уже и сидели на парчовом покрывале широкого ложа, затерявшись в золотых газовых и тёмно-зелёных бархатных вуалях балдахина и, держась за руки, с огромным обожанием смотрели друг на друга так, словно и не было никакого утреннего покушения, но это, далеко не так, ведь, крайне неприятные мысли о нём, всё равно не давали им никакого покоя, о чём юная Санавбер поспешила обеспокоенно заговорить с дражайшим возлюбленным, тем-самым нарушая их, чрезмерно затянувшееся, мрачное молчание: --Селим, я чуть с ума не сошла, когда услышала о ранении, ведь ты являешься смыслом моей жизни и моим счастьем.—что вызвало в юноше вздох искреннего восхищения, с которым он ласково погладил возлюбленную по бледным бархатистым щекам и, добродушно улыбнувшись ей, с горькой презрительной усмешкой произнёс: --Если ты говоришь об этой принцессе, то напрасно, Санавбер, ибо она больше не станет пытаться нас убить с тобой, так как, отныне Айбиге приложит все возможные усилия для того, женить меня на себе. Пусть. Это будет даже, очень интересно.—чем вызвал лёгкую растерянность в дражайшей возлюбленной, которая не знала того, как ей полагается поступить в данную минуту: радоваться, или наоборот тревожиться и принимать все необходимые оборонительные меры, благодаря чему, горько ухмыльнулась: --Пусть даже не мечтает об этом! Я ей не отдам тебя, Селим!—что прозвучало очень сильно по душе юному Падишаху, из-за чего он добродушно ухмыльнулся: --Я сам не желаю никого, кроме тебя, моя Санавбер!—и, не говоря больше ни единого слова, решительно увлёк дражайшую возлюбленную в жаркие объятия и, самозабвенно завладев её сладкими, как ягоды спелой земляники, алыми чувственными губами, неистово принялся целовать их, постепенно пробуждая в девушке сладостное, не говоря уже о том, что порочное возбуждение, приятно ноющее внизу плоского живота и заставляя лицо девушки, пылать румянцем смущения из-за природной скромности, благовоспитанности с высокой нравственностью, что ни укрылось от внимания Селима, в связи с чем, он нехотя прервал их пламенный поцелуй и, заворожённо всмотревшись в ласковую бездну голубых глаз любимой девушки, понимающе вздохнул и, повалив её на мягкие подушки, навис над ней, подобно тени от несокрушимой скалы и, обдав ровным горячим дыханием, ласково, вновь улыбнулся, что позволило Санавбер выдохнуть возлюбленному в самые губы: --Как говорится в народе: « Хочешь жить в мире с благополучием—готовься к войне!»--и, не говоря больше ни единого слова, сама неистово принялась целовать и бережно ласкать любимого мужчину, благодаря чему, их обоих головокружительная любовь накрыла тёплой волной, заставив, забыть обо всём на свете, кроме друг друга, но при этом, Санавбер не забывала о том, что у её возлюбленного рана ещё побаливает, из-за чего в ласказ была, предельно аккуратна, заботлива и терпелива, доставляло им обоим неописуемое удовольствие. Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, к деревянным арочным воротам великолепного главного султанского дворца Топкапы подъехала, окружённая вооружёнными верховыми стражниками, богатая карета, из которой с царственной грацией вышла темноволосая статная молодая женщина с выразительными карими глазами, обрамлёнными густыми шелковистыми, имеющими тот же тёмный каштановый оттенок, что и вьющиеся волосы, облачённая в шикарное светлое парчовое платье, по верх коевого была надета тёплая горностаевая накидка в пол длиной и имеющая глубокий капюшон. --Вот мы и приехали, наконец-то во дворец молодого Османского Султана, Гюльпери!—с восхищением вздыхая, обратилась к преданной служанке загадочная гостья, заставив её, хорошенькую черноволосую шестнадцатилетнюю венгерскую рабыню, скромно кивнуть в знак искреннего согласия и чуть слышно выдохнуть: --Вы правы, принцесса!—уже успев, смириться с тем, что дворец Топкапы, как и сама Османская Империя, отныне станет их новым домом, а турецкий Падишах—мужем её достопочтенной госпожи, которая, горделиво расправив плечи и слегка приподнимая юбку великолепного платья, наконец, вошла во внутрь и, погружённая в предстоящую встречу с юным Султаном, уже успела смириться с тем, что им стал ни, безвременно погибший три года назад, Мустафа, а его средний брат Селим, являющийся на десять лет младше её, крымской принцессы Айбиге, но, может, так даже и лучше, о порочных мыслях о чём, она залилась румянцем, хорошо заметного смущения, хотя и надёжно скрываемого тусклым освещением мраморного дворцового коридора, по которому величественно проходила тридцатилетняя незваная гостья. --Пора напомнить Санавбер Хатун о том, что она всего лишь рабыня, которой пришло время уйти в небытие, уступив место возле Падишаха своей истинной госпоже!—ядовито ухмыльнувшись, решительно произнесла она в тот самый момент, когда к ней бесшумно подошла Михримах Султан вместе со старшей гаремной калфой по имени Лалезар, что заставило их мгновенно переглянуться между собой с нескрываемым возмущением. --Закатай губу обратно, Айбиге Хатун, ибо мой дражайший брат Султан Селим Хан Хазретлири тебе не по зубам, да и, кто ты такая для того, чтобы говорить со своей служанкой о его главной любимейшей законной Хасеки Санавбер Султан, являющейся так же добропорядочной матерью престолонаследника Шехзаде Орхана с Михрибишах Султан?!—отрезвляюще резко произнесла Луноликая Султанша, которая без проблем узнала крымскую родственницу, изначально решив относиться к ней насторожено, но при этом и гостеприимно лишь для того, чтобы незваная гостья ни о чём не заподозрила, но пренебрежительное отношение к невестке-управительнице главного гарема, задело Михримах Султан за гордость, из-за чего она не смогла сдержаться и высказала дальней родственнице всё то, что думает о её спесивости, смутно надеясь на взаимопонимание с благоразумием, тем-самым отважно защищая свою семью, подобно разъярённой львице, что оказалось хорошо понято Айбиге, которая сдержано вздохнула и с наигранным дружелюбием заключила: --Как будет угодно вам, дражайшая Михримах Султан!—что заставило Михримах Султан одобрительно кивнуть и, обратившись к, стоявшей всё это время в смиренном ожидании дальнейших распоряжений, старшей калфе: --Сопроводите нашу крымскую гостью в гостевые покои, Лалезар-калфа! Пусть она немного отдохнёт после утомительной долгой дороги!—с царственной грацией ушла в покои к, вернувшейся из дворцового лазарета, Нурбану Хатун, которые Луноликая вернула ей, посчитав, что, выдержанное ею смиренно, наказание уже закончено и продливать его дальше, нет смысла. Но Нурбану вернулась в свои покои лишь только вечером, сразу после того, как главная лекарша обработала ей все раны и дала необходимые лекарства, в чём молоденькую, одетую в шикарное синее шёлковое платье с золотым орнаментом платье, дополненное парчой и шифоном, наложницу сопровождала преданная подруга-калфа по имени Джанфеда, не в силах поверить в то, что справедливое наказание для её подопечной, наконец-то, отменилось по распоряжению Михримах Султан. --Вот вы и вернулись в свои покои, госпожа, но только не торопитесь радоваться, ведь это совсем не главное. Лучше сконцентрируйтесь на том, как вернуть внимание, любовь и уважение нашего Достопочтенного Повелителя, чтобы, вновь стать заботливой добропорядочной матерью его Шехзаде.—отрезвляюще вразумительным тоном наставляла венецианку мудрая старшая калфа, благодаря чему, Нурбану одарила её, полным глубокой задумчивости с взаимопониманием, изумрудным взглядом подопечной, которая итак не собиралась больше враждовать с венценосным возлюбленным и его дражайшей главной Хасеки, о чём уже устала постоянно говорить подруге и даже сейчас, тяжело вздыхая, произнесла: --Джанфеде, я тебе уже неоднократно говорила о том, что стала абсолютно другой. Властолюбивая коварная и мстительная дьяволица во мне окончательно и бесповоротно умерла. Отныне, ей на смену пришла ангелоподобная, милая, добрая, заботливая и ласковая Нурбану, которая, вновь будет дарить свет нашему господину, согревая ему душу.—чем, очень сильно обрадовала, присоединившуюся к ним, Михримах Султан, вздохнувшую с огромным искренним облегчением: --Именно по этой причине, я тебя вернула в твои покои, Нурбану, и сняла наказание. Теперь всё зависит лишь от тебя самой, но я постараюсь помочь тебе, вновь попасть в главные покои и оказаться в «раю» моего дражайшего брата, но ты за это поможешь мне в одном, очень важном деле, от которого будет зависеть дальнейшее благополучее нашей семьи, а именно в борьбе с, приехавшей к нам только что, Крымской Принцессой Айбиге, намеревающейся, женить на себе Повелителя, а тебя вместе с Санавбер Султан отправить во дворец плача на вечное место жительства.—что заставило молоденькую рабыню ошалело переглянуться вместе с верной калфой, испытывая искреннее возмущение с негодованием, так и рвущиеся наружу, но из понимания того, что она больше не дьяволица, Нурбану измождённо вздохнула и, почтительно поклонившись Луноликой Султанше, заверила: --Можете располагать мною так, как вам будет угодно, Султанша.—что пришлось, очень сильно по душе Михримах Султан, которая одобрительно кивнула светловолосой шикарной шевелюрой и принялась делиться с Нурбану своими мыслями по поводу борьбы с принцессой, хорошо ощущая то, с какой предельной концентрацией и вдумчивостью собеседница вникает в каждое её слово, анализируя и тщательно продумывая свои аккуратные ходы в данной операции. Но, а утром, когда яркие солнечные лучи озарили всё вокруг золотым блеском, в главных покоях на парчовой тахте, находящейся возле арочного окна, удобно сидели, заботливо держась за руки и с огромной нежностью смотря друг на друга, юные венценосные возлюбленные супруги Султан Селим хан Хазретлири с дражайшей главной Хасеки Санавбер Султан, облачённые в шикарные одежды и ведущие душевный разговор о том, что их больше всего волнует на данный момент. --Я слышала вчера от Михрибану-калфы о том, что наша глубокоуважаемая Михримах Султан вернула Нурбану Хатун в её бывшие личные покои, сняв, вынесенное ей, ещё в прошлом году нашей дорогой покойной Валиде Хюррем Султан, справедливое наказание, Селим.—чуть слышно поделилась с дражайшим возлюбленным юная девушка, периодически бросая на него, полные огромного обожания, взгляды с доброжелательной улыбкой, что заставило парня, понимающе вздохнуть и поддержать любимую одобрительным тоном: --Михримах правильно сделала, Санавбер! Нурбану действительно уже сполна понесла своё наказание и даже полностью раскаялась во всём том, зле, что причиняла нам.—что поспособствовало тому, что юная Баш Хасеки, вновь погрузилась в глубокую мрачную задумчивость о том, как ей полагается поступить с венецианской наложницей, ведь, как девушка поняла, дражайший возлюбленный решил оставить Нурбану в гареме, из-за чего, тяжело вздохнув, участливо осведомилась: --Прикажете подготовить Нурбану к вечеру, мой Повелитель?—что вызвало у юного Падишаха добродушную улыбку вместе с понимающим вздохом. --Не надо, ведь это может причинить тебе невыносимую душевную боль, Санавбер!—чем успокоил возлюбленную, заставив вздохнуть с огромным облегчением и вновь заулыбаться, но, вспомнив о том, что дела в гареме за неё никто не сделает, юная девушка с царственной грацией поднялась с тахты и, почтительно откланявшись, произнесла: --С Вашего позволения, Повелитель!—чем немного озадачила избранника, заставив, последовать её примеру и, тоже встав с тахты, с негодованием спросить: --Ты, разве уже уходишь, душа моя?—благодаря чему, уже успевшая, приблизиться к тяжёлой арочной широкой двери с двумя створками, юная Баш Хасеки Санавбер внезапно остановилась и, с царственной грацией медленно обернувшись, любезно проворковала: --Пора вернуться к делам гарема и обеспечить Вас, душа моя, наложницей на эту ночь!—и, не говоря больше ни единого слова, вернулась к дражайшему возлюбленному и, заботливо обвив его мужественную мускулистую шею изящными руками, плавно воссоединилась с ним в долгом, очень пламенном поцелуе, которому, казалось не наступит конец никогда, но девушка сама прервала его и, ласково погладив парня по румяным щекам, осторожно высвободилась из крепких объятий и, вновь почтительно поклонившись, пожелала доброго дня, после чего ушла, провожаемая его заворожённым взглядом и трепетным вздохом. И вот, оказавшись, наконец, за пределами главных покоев, юная Баш Хасеки встретилась с, уже несколько минут, как ожидающей её у порога, преданной Михрибану-калфой, которая, окинув образ дражайшей госпожи оценивающим взглядом, одобрительно произнесла: --Вы чудно выглядите, моя Султанша!—что заставило Санавбер залиться румянцем лёгкого смущения, с которым она скромно улыбнулась и застенчиво произнесла: --Любовь делает женщину красивее и желаннее, Михрибану, конечно в том случае, если она взаимна!—чем вызвала у дражайшей старшей сестры понимающий вздох и грациозный кивок темноволосой головы, что продлилось ровно до тех пор, пока юная Султанша внезапно ни заметила, полный глубокой мрачной задумчивости, светлый взгляд сестры, что мгновенно насторожило Санавбер, которая внезапно остановилась вместе с сестрой посреди, залитого яркими солнечными лучами, коридора и обеспокоенно спросила, пристально всматриваясь в бледное лицо сестры: --Михрибану, что случилось? На тебе, просто лица нет! Неужели что-то с Шехзаде Орханом и Михрибишах Султан?—но то, что ей пришлось услышать от дражайшей сестры потрясло юную девушку до глубины души. --Нет, Санавбер! С Их Султанскими Высочествами, Слава Аллаху, всё хорошо! За ними присматривает Кёсем Хатун с другими вашими рабынями и кормилицей, но вот…—начала было объясняться с юной Султаншей, которая, хотя и выдохнула с огромным облегчением и даже мысленно вознесла хвалебные молитвы Господу Богу, что оказалось преждевременным, ведь, в эту самую минуту, к ней на встречу вышла, о чём-то тихо и доброжелательно беседуя с ункяр-калфой по имени Нигяр, Принцесса Айбиге, держащаяся с царственным достоинством и великолепием, но, заметив, приблизившуюся к ней бывшую воспитанницу матери и свою рабыню, мгновенно изменилась в лице, перестав быть доброжелательной и любезной и став чрезвычайно серьёзной, заносчиво властолюбивым тоном произнесла: --Что за дерзость, Санавбер Хатун?! Немедленно поклонись мне в знак приветствия с почтением!—что прозвучало так, словно молоденькая принцесса срыгнула, либо выплюнула, но глубоко ошиблась, ведь юная Баш Хасеки юного Османского Падишаха даже и не подумала выполнять её приказание, вместо этого, она любезно ухмыльнулась и уверенным тоном поправила тихим голосом: --Ошибаетесь, госпожа. Я больше не бесправная русская рабыня Санавбер! Отныне перед вами главная законная и любимейшая Хасеки Падишаха Османской Империи Султана Селим Хана Санавбер Султан, являющаяся матерью его, пока ещё единственного Престолонаследника Шехзаде Орхана, не говоря уже о том, что Правительница его гарема! Отныне, вы не властны надо мной, а наоборот. Именно вам, отныне предстоит высказывать мне почтение с уважением!—и, не говоря больше ни единого слова, обменялась с ункяр-калфой, испытывающей огромную гордость за неё, о чём свидетельствовала загадочная понимающая и восторженная улыбка Нигяр, доброжелательным взглядом, с царственным величием продолжила свой путь до покоев Нурбану, провожаемая яростным взглядом принцессы, которую, внутренне, аж всю передёрнуло от негодования с возмущением и с жаждой мщения, до чего юной Хасеки уже не было никакого дела. Ведь, она уже дошла до просторных, выполненных в приятных зелёных и бирюзовых тонах, покоев Нурбану Хатун, которая, в данную минуту сидела на парчовой тахте вместе с преданной Джанфеде-калфой, одетая в шикарное парчовое платье брусничного оттенка с золотой вышивкой, и о чём-то с ней очень тихо душевно беседовала, при этом её хорошенькое лицо выражало чрезвычайное беспокойство из-за приезда к ним во дворец Топкапы крымской принцессы, ведущей себя, как уже ей рассказала преданная калфа, весьма заносчиво и высокомерно со всеми дворцовыми обитателями, что не могло ни насторожить молоденькую венецианку, из-за чего она тяжело вздохнула и поделилась: --Неужели, теперь эта крымчанка начнёт наводить свои порядки в гареме, затирая и всячески унижая нашу Санавбер Султан, Джанфеда! Ведь эта Айбиге приехала сюда именно за этим!—чем вызвала взаимный, очень тяжёлый вздох у подруги, которая ещё продолжала, хотя и смутно надеяться на то, что всё обойдётся и, благодаря достопочтенной Михримах Султан, им удасться одолеть принцессу, благополучно спровадив её обратно в Крымское ханство, за чем девушек и застала, продолжающая находиться в глубокой мрачной задумчивости, Баш Хасеки Санавбер Султан, бесшумно вошедшая в покои после того, как створки распахнули, стоявшие по ту сторону двери, рабыни-стражницы, что пришлось ей, очень даже по душе, в связи с чем, она одарила Нурбану Хатун с Джанфеде-калфой, которые, мгновенно встали с тахты и почтительно поклонившись, пожелали ей доброго дня, искренним приветливым взглядом и, одобрительно кивнув шикарной золотоволосой шелковистой распущенной шевелюрой, с мрачной задумчивостью в ясных светлых серо-голубых глазах произнесла, тем-самым подводя воинственно-решительный итог их чрезвычайно серьёзному разговору: -- Я так понимаю, тебе, тоже, далеко не по душе пришёлся неожиданный приезд крымской принцессы Айбиге к нам в Османскую Империю, Нурбану! Но, раз уж мы хотим как можно скорее отправить её обратно к отцу в Крым, значит, нам необходимо объединиться и приложить все усилия для борьбы с ней, поэтому, мне ничего другого не остаётся кроме, как назначить тебя её служанкой, но лишь для того, чтобы ты была в курсе каждого её шага, действия и планов, о чём будешь докладывать, лично мне или Михрибану-калфе, взамен на это, я приложу все усилия для того, чтобы ты, вновь вернула себе статус фаворитки, но, а затем, конечно, если повезёт, то и титул кадины.—что заставило молоденькую венецианку, мгновенно переглянуться с преданной подругой-наставницей и ненадолго погрузиться в глубокую мрачную задумчивость, оценивая все «за» и все «против», после чего, понимающе вздохнула и, наконец, дала своё согласие, сказав лишь одно: --Можете полностью располагать мною, госпожа! Я готова шпионить за принцессой для того, чтобы вы смогли чувствовать себя абсолютно спокойно, не говоря уже о душевном благополучии нашего Повелителя!—что вызвало одобрительный кивок головы Санавбер Султан, которая, вновь царственно развернулась и ушла, провожаемая понимающим, но всё тем, же полным глубокой мрачной задумчивости изумрудным взглядом Нурбану Хатун. А между тем, вернувшаяся в свои роскошные гостевые покои, принцесса Айбиге принялась метаться по ним, подобно разъярённой львице по клетке, высказывая, находящейся возле неё, Гюльпери Хатун, которая уже успела разобрать и разложить по полкам шкафа вещи достопочтенной госпожи, все, переполняющие трепетную душу, возмущения с негодованиями: --Да, как эта дерзкая Хатун смеет вести себя со мной в столь непочтительном тоне, Гюльпери?! Ей, что жить надоело? Так я её, мигом лишу жизни!—бушевала Айбиге Хатун, хаотично расхаживая взад-вперёд по покоям, от чего у её верной рабыни уже голова пошла кругом, благодаря чему та сдержано вздохнула и, почтительно поклонившись достопочтенной госпоже, участливо предложила: --Вам стоит только приказать, и я собственноручно прикончу эту подлую гадину Баш Хасеки Санавбер Хатун, принцесса!—что очень сильно понравилось мстительной Айбиге Хатун, хорошенькое личико которой озарилось коварной улыбкой, мысленно одобряющей дельное предложение самой преданной рабыни, благодаря чему, принцесса понимающе кивнула и разумно рассудила: --Нет, Гюльпери! Убить Санавбер, мы всегда успеем! Главное для нас—усыпить бдительность Османской Династии.—после чего выдержала небольшую паузу, которой воспользовалась, бесшумно вошедшая в гостевые покои с целью проведать, внезапно нагрянувшую к ним ещё вчера поздно вечером, Крымскую Принцессу для того, чтобы, лично убедиться в том, что она не натворит глупостей, от которых им всем придётся туго, главная калфа Султанского гарема дворца Топкапы Нигяр, одобрительно кивнувшая и, почтительно поклонившись, заключившая: --Приятно слышать о том, что Вы отказываетесь от мести нашей добросердечной, справедливой, не говоря уже о том, что мудрой Султанше, принцесса.—чем привлекла к себе внимание крымчанки, заставив её, мгновенно перестать метаться по покоям и, остановившись, измождённо вздохнуть и, пристально смотря на ункяр-калфу, произнести обличительно: --Но, ведь ваша госпожа сама проявила ко мне непочтительность, хотя по праву рождения, я главнее её буду.—но ункяр-калфа была с её мнением, далеко не согласна, о чём и высказалась прямолинейно: --А вот тут вы не правы, принцесса. Здесь во дворце вторым по влиятельности человеком после Падишаха является его горячо любимая Баш Хасеки Санавбер Султан. Вы, же являетесь, просто гостьей Его Султанского Величества, поэтому смирите свою спесь и проявите почтение к нашей Султанше, которая, совершенно не желает ссориться с вами, для чего и приближает к вам свою самую преданную рабыню по имени Нурбану. Она венецианка знатного происхождения и очень толковая рабыня.—чем вызвала в гостье одобрение в виде царственного плавного кивка темноволосой головы вместе с понимающим вздохом: --Хорошо, калфа! Я принимаю гостеприимный жест от вашей госпожи! Можете привести ко мне рабыню, хоть прямо сейчас!—что насторожило, стоявшую всё это время в смиренном молчании и немного в стороне, Гюльпери Хатун, решившую, лично присматривать за каждым шагом и действием, приближенной к ним Баш Хасеки, венецианской рабыней, а, пока занялась обычными своими повседневными делами. Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, юная очаровательная семнадцатилетняя Баш Хасеки Санавбер Султан, облачённая в парчовое платье нежного бежевого цвета с дополнением шёлка и шифона грациозно подошла к покоям достопочтенной покровительницы Михримах Султан, сидящей на тахте в зелёном блестящем платье, глубоко погружённая о том, как им всем справиться с такой, внезапно свалившейся на них, головной боли, как крымская принцесса, но ничего в голову не приходило, из-за чего молоденькая белокурая двадцати-двухлетняя Султанша солнца и луны измождённо вздохнула и принялась отрешённо посматривать в сторону камина, украшенного плиткой с изразцами, не обращая никакого внимания на тихое потрескивание дров в нём, хотя и хорошо ощущала, исходящее из него приятное тепло с лёгким медным мерцанием, окутывающим её, словно шёлковым покрывалом, чем и воспользовалась юная Санавбер Султан, с плавной грациозностью войдя в покои в тот самый момент, когда рабыни молчаливо и, замерев в почтительном поклоне, распахнули перед ней створки широкой деревянной арочной двери, тем-самым пропуская её во внутрь, но, а, когда Султанша оказалась уже внутри шикарных покоев мудрой покровительницы, рабыни закрыли створки за её изящной спиной так же бесшумно, как и открыли, что позволило девушке чуть слышно вздохнуть и, приблизившись к Султанше солнца и луны, почтительно ей поклониться и с искренним добродушием произнести: --Если вы думаете о том, как начать бороться с принцессой Айбиге, можете не беспокоиться об этом, ибо я уже приняла необходимые оборонительные меры тем, что приблизила к ней в качестве служанки для неё, а для нас разведчицей Нурбану Хатун для того, чтобы быть в курсе всех, замышляемых ею против нас и Повелителя, коварных планов с действиями, Султанша. Теперь нам остаётся только ждать от Нурбану известий, так как она заступает на службу уже сейчас.—чем и вывела её из глубокой мрачной задумчивости, заставив с глубочайшим интересом приняться смотреть на дражайшую невестку, которая с её молчаливого одобрения плавно села рядом с ней на тахту и, не обращая никакого внимания на, окутывающие их ярким золотым блеском ласковые солнечные лучи и, выдержав небольшую паузу лишь для того, чтобы хорошенько обдумать слова дражайшей невестки, Михримах Султан призналась себе в том, что та, движимая огромной любовью к их Повелителю и неутолимым рвением защитить их семью от всех видимых и невидимых бед с врагами, готова превратиться в отчаянную отважную яростную львицу, что делает ей честь и придаёт уважение, понимающе вздохнула и заключила одобрительно: --А ты хорошо придумала, Санавбер! Заодно и венецианская рабыня, наконец-то будет при деле, а то праздно разгуливает по гарему. Вот только я ей не доверяю. Нурбану может легко переметнуться от нас к крымчанке.—что заставило юную Баш Хасеки понимающе вздохнуть и признаться покровительнице в том, что она предвидела и эту возможность: --Конечно, учитывая всё то коварство и ненадёжность венецианки, от неё можно ожидать любой подлости, госпожа, но можете быть спокойны, если она, хотя бы попытается нас предать и переметнуться к принцессе, то окажется незамедлительно на дне Босфора с удавкой на шее, хотя я ей и пообещала то, что в случае искренней и безраздельной преданности Повелителю с нами, она будет вознаграждена тем, что пройдёт по «золотому пути» и окажется в его «раю», а она из-за головокружительной страсти к нему и желанию вернуть себе утраченные со смертью детей, привилегии пойдёт на всё, не говоря уже о том, что и в огонь и в воду.—что пришлось очень сильно по душе Луноликой Султанше, благодаря чему, она даже добродушно рассмеялась, периодически грациозно попивая ягодный шербет из медного кубка, который держала в руках, мысленно отмечая, что её невестка не только дальновидна, целеустремлена, но и предусмотрительна, что уже неоднократно доказала за эти три года жизни в гареме Селима, ради душевного благополучия со спокойствием которого, готова пойти на самые отчаянные шаги с воинственными действиями. Именно, в эту самую минуту, в роскошные покои к дражайшей старшей сестре уверенной мягкой походкой пришёл юный турецкий Султан Селим хан Хазретлири для того, чтобы засвидетельствовать ей своё глубочайшее почтение, при этом, его красивое лицо озарялось доброжелательной улыбкой, способной очаровать и взять в добровольный плен головокружительной любви свою дражайшую главную Хасеки снова и снова, но какого же было его приятное удивление, когда он, приблизившись к возвышению, застал милую Санавбер, сидящей на тахте вместе с Михримах, продолжая о чём-то с ней беззаботно беседовать, что сопровождалось их добрым раскатистым смехом, во время которого они никого и ничего не замечали, что продлилось до тех пор, пока их вниманием ни завладел сам юный Падишах, громко кашлянув и требовательно произнеся: --Я, конечно, хорошо понимаю то, что вам обеим очень весело, сам не знаю по какой причине, но позвольте обратить внимание на меня!—что прозвучало с оттенком лёгкого юмора, благодаря которому его дражайшие Хасеки с сестрой, мгновенно опомнились и, встав с тахты, почтительно поклонились ему, залившись румянцем явного смущения и, виновато опустив серо-голубые глаза, застенчиво улыбнулись и скромно переглянулись между собой. --простите своих самых наипреданнейших рабынь за то, что они, увлёкшись занимательным обсуждением того, как нам побороться с, приехавшей к нам, весьма некстати, принцессой Айбиге вчера поздно вечером, которая не успела, как следует осмотреться здесь во дворце, а уже права качает так, словно она Валиде Султан!—чуть слышно выдохнула с искренним недовольством и возмущением Султанша солнца и луны, чем ввела дражайшего брата в состояние лёгкой ошалелости, с которой он мгновенно принялся заворожённо посматривать на возлюбленную, смиренно ожидающую момента, когда ей позволят высказать своё мнение, хорошо ощущая то, как учащённо колотится в соблазнительной груди её доброе сердце, готовое в любую минуту выскочить наружу, благодаря чему она сдержано вздохнула, что ни укрылось от внимания юного Падишаха, который постепенно собравшись с мыслями, одарил возлюбленную ласковой улыбкой, от чего она, внутренне вся затрепетала, хорошо ощущая то, как приятное тепло накрывает её ласковой волной, в связи с чем, судорожно сглотнула, невольно залившись ещё большим румянцем, что продлилось ровно до тех пор, пока девушка ни услышала заинтересованные слова своего возлюбленного, обращённые к ней вместе с Михримах Султан: --Ну и, что же вы решили предпринять по отношению к нашей незваной гостье?—чем заставил сестру с Хасеки потрясённо переглянуться между собой и, придя к общему мнению, понимающе вздохнули. --За ней сейчас принялась шпионить, внедрённая нами для неё в качестве служанки, Нурбану Хатун, дорогой мой братец.—ничего от него не скрывая, поделилась с ним Султанша Луноликая, чем ввела Селима в состояние лёгкого ступора, во время которого он, опять посмотрел на дражайшую возлюбленную, скромно ему улыбнувшуюся и заключившую: --Нам пришлось так поступить для того, чтобы держать принцессу под нашим бдительным контролем, ведь она приехала по Вашу душу, мой возлюбленный Султан!—чем ввела парня в ещё большее оцепенение, во время которого он погрузился в, куда ещё более мрачную задумчивость, мысленно признавшись себе в том, что идея со шпионажем ему, очень даже нравится, но, внедрённая к принцессе Нурбану Хатун, не внушает доверия, из-за чего, вновь тяжело вздохнул. Вот только юный Падишах напрасно сомневался в своей бывшей Хасеки Нурбану Хатун, которая робко вошла в покои к крымской принцессе в тот самый момент, когда она, царственно восседая на широком ложе, надёжно скрытом от посторонних глаз золотым газовым балдахином и парчовым бардовым покрывалом, погружённая во мрак глубокой задумчивости, о чём-то душевно беседовала с преданной служанкой по имени Гюльпери, выражающей своей госпоже крайнюю настороженность с недоверием, относительно приближения к ним венецианской рабыни, что заставило саму Нурбану притаиться в тени и приняться внимательно вслушиваться в их разговор, который проходил вот о чём: --Точно, эта проклятая русская рабыня приблизила к нам эту венецианку для того, чтобы та шпионила за нами, принцесса.—с искренней брезгливостью произнесла Гюльпери, смутно надеясь на то, чтобы донести до неё то, что ей это, крайне не по душе, хотя Айбиге итак уже всё поняла, в связи с чем, добродушно заулыбалась, но ничего не говорила преданной рабыне из-за того, что не хотела, да и, что она могла ей ответить? Что ей, тоже подобный примирительный жест Хасеки Санавбер, очень подозрителен? Возможно. Только она обязана принять дар от главной женщины Османского Правителя, хотя бы для того, чтобы успокоить его бдительность, благодаря чему, тяжело вздохнула и, наконец, нарушив мрачное молчание, обратилась к верной служанке: --А, что мне ещё остаётся делать, кроме, как ни принять новую рабыню в услужение?!—чем заставила молоденькую рабыню нервно вздохнуть и, ненадолго призадумавшись, коварно улыбнулась и решительно произнесла: --Ну, раз Нурбану Хатун, отныне стала Вашей новой рабыней, значит, она и устранит ненавистную вам рабыню по имени Санавбер, утопив её в медной ванне дворцового хамама этой ночью!—что заинтересовало тридцатилетнюю принцессу, о чём свидетельствовала загадочная подлая улыбка, озарившая её хорошенькое, почти кукольное личико, из-за чего она одобрительно кивнула, чем привела, стоявшую до сих пор в тени, Нурбану Хатун в неописуемый ужас, но, понимая одно, что теперь именно от неё зависят жизнь или смерть главной Хасеки юного Падишаха, молоденькая венецианская наложница, постепенно собралась с мыслями, хотя это и давалось ей, крайне не легко и, тяжело вздохнув, незаметно подошла к двери для того, чтобы открыть, а потом тут же закрыть деревянную створку, чем привлекла к себе внимание обеих заговорщиц тем, что подошла к ним и, почтительно поклонившись принцессе, добродушно улыбнулась ей и услужливо произнесла: --Меня прислала к вам в услужение Её Султанское Величество Хасеки Санавбер Султан, принцесса, поэтому, отныне я полностью нахожусь в Вашем распоряжении.—благодаря чему принцесса вместе с Гюльпери Хатун переглянулись между собой с коварными улыбками, мысленно признаваясь себе в том, что наложница пришла к ним, весьма кстати. Но, а, когда Нурбану под предлогом сходить на кухню за шербетом из успокоительных трав покинула покои принцессы и, выйдя в дворцовый коридор, смогла, наконец-то, дать волю, бушевавшим в ней, бурным чувствам тем, что, пройдя немного по коридору, зашла за угол и прижалась к холодной мраморной стене и, не обращая никакого внимания на яркие золотисто-медные лучи, уходящего за линию горизонта, солнца, ощутила то, как сильно внутри её всю колотит от, отданного ей принцессой, жестокого распоряжения о том, чтобы сегодня вечером она собственноручно утопила Баш Хасеки Санавбер в ванной дворцового хамама, что послужило бы знаком её преданности крымчанке, не говоря уже об, учащённо бьющемся в соблазнительной упругой груди молодой венецианской наложницы, сердце с горькими слезами, тонкими прозрачными ручьями, стекающими по пунцовым бархатистым щекам, благодаря чему, Нурбану сама того не заметила, как плавно сползла по холодной каменной стене на пол, обхватив изящными руками, прижатые к груди, стройные ноги, согнутые в коленях. --Нурбану!—чуть слышно потрясённо выдохнул юный Султан, заметив бывшую фаворитку в тот самый момент, когда проходил по коридору, о чём-то душевно беседуя с Искандером-беем, что заставило юношу вместе с ним, незамедлительно подойти к венецианке и, плавно опустившись по обе её стороны, осторожно принялись расспрашивать о том, что так сильно расстроило девушку, благодаря чему, она медленно подняла на венценосного возлюбленного заплаканные изумрудные глаза и, печально вздохнув, поделилась: --Принцесса приказала мне сегодня вечером утопить Вашу дражайшую Баш Хасеки Санавбер Султан, когда она станет принимать ванну.—чем потрясла Селима до глубины души, заставив, незамедлительно, ошалело переглянуться с мудрым другом-наставником, понимающе вздохнувшим и разумно предложившим самый, как ему казалось, прекрасный выход из данной, весьма щекотливой ситуации: --Немедленно успокойся и, вернувшись в покои к принцессе, приложи все усилия для того, чтобы она ни о чём не заподозрила, Хатун!—бесстрастно приказал наложнице хранитель главных покоев и, внимательно проследив за тем, как та постепенно успокоилась и, плавно поднявшись с пола, конечно ни без заботливой помощи юного Падишаха, мгновенно убежала на кухню за шербетом для принцессы, выждал немного времени, после чего незамедлительно продолжил.—Я сейчас же дам распоряжение Сюмбюлю-аге о том, чтобы он передал Вашей Баш Хасеки весть о том, что Вы будете ждать её этим вечером в хамаме, Повелитель! Из этого Селим, мысленно сделал для себя вывод о том, что лучшего выхода чем тот, что ему сейчас предложил его мудрый наставник и придумать нельзя, благодаря чему, одобрительно кивнул и с доброжелательной улыбкой заключил, словно на выдохе: --Тогда так и поступим, Искандер-бей!—что позволило хранителю главных покоев почтительно откланяться и с молчаливого одобрения юного Падишаха, отправиться к кизляру-аге Сюмбюлю, провожаемый благодарственным взглядом венценосца, который немного простоял в гордом одиночестве по средине мраморного дворцового коридора в мрачной глубокой задумчивости, после которой, не медля ни минуты, отправился в покои к дражайшей возлюбленной для того, чтобы крепко обнять её и сказать о том, как трепетно и нежно он её любит. Юная Санавбер Султан уже несколько минут, как находилась в своих покоях и, стоя перед прямоугольным, обрамлённым серебром с драгоценными камнями, расчёсывала шикарные золотистые вьющиеся длинные волосы гребнем из серебра, погружённая в глубокую задумчивость о том, как ей сообщить возлюбленному мужу приятную новость о том, что она, вновь ждёт от него их общее дитя, тяжело вздохнула, а в ясных светлых голубых глазах отразилась невыносимая печаль, смешанная с невыносимым беспокойством о том, что, ей опять предстоит подбирать для любимого мужчины наложницу, способную скрасить ему ночи в то время как она трепетно и очень бережно вынашивает, а потом благополучно производит на свет и малыша, либо малышку, от понимания о чём, юная Султанша вновь тяжело вздохнула, что ни укрылось от внимания, молчаливо стоявшей возле неё, Михрибану-калфы, хорошенькое лицо которой озарилась счастливой улыбкой, с которой она участливо поинтересовалась: --Султанша, когда Вы сообщите нашему Повелителю радостную новость?—что, мгновенно вывело юную Баш Хасеки из глубокого мрака её задумчивости, заставив, вновь печально вздохнуть и отрешённо ответить, едва уловимым слухом голосом: --Тогда, когда для этого придёт подходящее время, Михрибану. Пожалуйста, не торопи события, да и, думаешь мне легко от этого?! Ведь это означает, что мне вновь предстоит искать рабыню для Повелителя, способную скрашивать ему ночи в то, время, как я бережно вынашиваю нашего с ним нового Шехзаде, либо Султаншу! Одна мысль о том, что в его постели будет находиться другая девушка, заставляет меня сходить с ума от невыносимого беспокойства и жгучей, словно лёд, ревности. Вспомни, хотя бы то, как это было со мной, когда Селим проводил ночи с несчастной Нурбахар Хатун. Бедная девушка до сих пор томится во дворце слёз, страдая от неразделённой любви, ухаживая за Махфируз Султан, своей малышкой и мечтая, вернуться в султанскую семью.—что заставило обеих сестёр, вновь печально вздохнуть и погрузиться в глубокую мрачную задумчивость, которой воспользовался юный Падишах, бесшумно войдя в покои к дражайшей возлюбленной ещё несколько минут тому назад, благодаря чему, услышал весь душевный разговор обеих девушек, что его обрадовало до глубины души, ведь дражайшая возлюбленная, вновь готовилась подарить ему малыша, либо малышку, что, словно, вновь окрылило его, заставив, почувствовать себя счастливым, благодаря чему, он с восхищением вздохнул и заверил жену: --Можешь спокойно вынашивать, а затем благополучно рожать нашего малыша, Санавбер, ведь отныне, я никого из наложниц не возьму к себе на ложе!—чем, мгновенно привлёк к себе внимание девушек, заставив их, встрепенуться и, опомнившись, встать в почтительном поклоне, хором выдохнув: --Повелитель!—что было похоже на изумлённое, вернее даже сказать, ошалелое восклицание, но, понимая, что ей, сейчас лучше незамедлительно уйти, Михрибану-калфа, поспешила ретироваться, что сопровождалось одобрительным взглядом юного Падишаха. И вот, наконец-то, венценосная возлюбленная чета осталась, совершенно наедине друг с другом, ведь вместе с Михрибану-калфой ушли и преданные Баш Хасеки рабыни для того, чтобы присмотреть за Шехзаде Орханом с Михрибишах Султан, с которыми, в данную минуту находились кормилицы с няньками, благодаря чему возлюбленные могли вздохнуть с огромным облегчением, что они и сделали, не говоря уже о том, что, держась за руки и с огромным обожанием смотря друг на друга, медленно подошли к парчовой тахте, установленной возле арочного окна и, плавно сев на неё, продолжили молчать, хотя за них обоих говорили их, полные головокружительной любви со страстью, светлые голубые глаза и, бьющиеся в унисон, разгорячённые сердца, что продлилось ровно до тех пор, пока юная Баш Хасеки сама ни нарушила их и без того, затянувшееся чрезмерно, молчание. --Тебе удалось что-нибудь узнать от Нурбану Хатун, Селим? Принцесса уже что-то начала замышлять против нас с тобой?—не в силах скрывать, одолевающее её всю, любопытство, напоминающее, накатывающую на набережную, приливную волну, поспешила осторожно выведать у возлюбленного юная Султанша, что заставило парня иронично усмехнуться и, ничего не скрывая, поделиться: --Я только встретился с Нурбану Хатун, и она передала мне то, что принцесса Айбиге приказала ей вечером утопить тебя, душа моя, в ванной хамама, когда ты будешь её принимать перед сном, тем-самым, заодно ещё избавляясь и от самой Нурбану, ведь она прекрасно знает о том, что я ни перед чем не остановлюсь до тех пор, пока жестоко ни покараю всех тех, кто будет причастен к твоей гибели.—чем вызвал у дражайшей возлюбленной презрительный смех, во время которого она горестно заключила: --Вот мы с тобой и дождались действий от принцессы, мой Повелитель! Теперь, пора и нам начинать действовать.—и, переведя взгляд на, молчаливо мнущегося в смиренном ожидании распоряжений, Сюмбюля-агу, бесстрастно распорядилась.— Будем ловить на живца, Сюмбюль! Им стану я! Не будем никого из девушек губить по напрасну, поэтому, сейчас я отправлюсь в хамам, а ты, незамедлительно отправляйся к принцессе в покои для того, чтобы дать сигнал Нурбану с Гюльпери Хатун, а сам, затем возьми нескольких стражников себе в помощь и отправляйся вместе с ними в хамам для того, чтобы взять моих убийц, на месте преступления и сделай всё таким образом, чтобы их допрос и казнь прошли быстро, но знай, что Нурбану Хатун должна остаться в живых и даже невредимой! Можешь, даже инсценировать её казнь тем, что выведешь её из темницы и отправишь в самые дальние покои дворца! Принцесса, непременно отправится выручать преданную Гюльпери, за что, тоже угодит в допросную! Её пусть, лично допрашивает и казнит Искандер-бей!—что оказалось хорошо понято кизляром-агой, благодаря чему, он почтительно откланялся и, с молчаливого одобрения юного Повелителя, отправился выполнять мудрое поручение юной Баш Хасеки, оставляя её, вновь наедине с Падишахом, который до сих пор находился в небольшом оцепенении от того, как его дражайшая возлюбленная, наконец, решила проблему с крымской принцессой, хотя и, рискуя жизнями себя и их дитя, благодаря чему, отчаянно попытался отговорить её от свершения подобного безумия, в связи с чем, юная девушка понимающе, тяжело вздохнула --Не тревожься, любимый! Я умею задерживать под водой дыхание на пару-тройку минут, благодаря отцу и похитителям!—и, обвив его мужественную шею заботливыми руками, воссоединилась с мужем в долгом, очень пламенном поцелуе, после которого ласково ему улыбнулась и лишь только после этого ушла в дворцовый хамам, провожаемая невыносимо встревоженным взглядом дражайшего возлюбленного.