Через тернии в твой "рай".

А между тем, за окном великолепного султанского дворца Топкапы, плавно сгустились сумерки, и стало совсем темно. Дворцовая челядь постепенно завершала повседневные дела и готовилась к вечернему намазу, собственно, как и юная Баш Хасеки Санавбер Султан, уже несколько минут, как вальяжно полулежала в мраморной ванной дворцового хамама и, не обращая никакого внимания на, заволакивающие пространство колонного арочного зала, клубы сизого пара с лёгким медным мерцанием, исходящим от золотых канделябров, думала о том, получится ли ей вывести на чистую воду и сурово, но при этом, очень справедливо наказать коварную принцессу с её преданной рабыней, которые, непременно обвинят во всём Нурбану Хатун, а сами попытаются выйти безвинными, но, почему-то они задерживались, что нельзя было сказать о Нурбану, которая боязливо подошла к ванне с Баш Хасеки, нервно теребя края рукавов простенького форменного платья джерие, никак не решаясь перейти к утоплению госпожи, а всё из-за того, что, прекрасно знала о наказании за убийство Хасеки, благодаря чему, Санавбер пришлось сдержанно вздохнуть и подбадривая, произнести: --Нурбану, не бойся! Я умею задерживать дыхание под водой на пару минут. Тебе ничего не грозит. Делай то, что от тебя требуется!—что заставило наложницу печально вздохнуть и, заслышав голоса, входящих в просторный мраморный зал хамама, принцессы с преданной рабыней, чуть слышно произнесла: --Простите меня, госпожа, но лучше вам именно сейчас, задержать дыхание.—и, не говоря больше ни единого слова, взяла Санавбер за шикарные золотистые волосы дрожащими от невыносимого страха, руками и, решительно окунув её в воду, принялась удерживать там, при этом Султанша, для вида принялась отчаянно бороться за себя, барахтаясь и цепляясь руками за руки своего палача, к которой присоединилась Гюльпери Хатун, решившая, помочь Нурбану с расправой над ненавистной ей, русской рабыней, каковой продолжала вместе с принцессой считать Баш Хасеки Османского юного Падишаха, даже не догадываясь о том, что, находящаяся под водой, Санавбер уже начала испытывать дискомфорт под водой, мысленно молясь о том, чтобы Сюмбюль-ага вместе с помощниками скорее пришёл, так как задерживать дыхание и дальше, она уже больше была не в силах и нуждалась в немедленном глотке свежего воздуха. К счастью, её мысленные мольбы оказались услышаны, и вот, в эту же самую минуту, с грохотом распахнулись тяжёлые деревянные створки широкой арочной двери, и в просторное помещение хамама ворвались гаремные аги, возглавляемые кизляром-агой, которые стремительно подошли к Нурбану с Гюльпери Хатун и, оттащив их от ванной, уволокли в допросную, что позволило Санавбер вынырнуть из воды и, прижавшись к бортику ванны, приняться с жадностью глотать ртом воздух, напоминая собой, выброшенную из прохладной воды на раскалённый песок, рыбу, до сих пор не в силах поверить в то, что теперь она может отдышаться. --Ах, Сюмбюль-ага! Ещё бы пару минут, и утром по мне вы бы все совершали похоронный намаз!—нервно выдохнула юная девушка, когда немного отдышалась и собралась с мыслями, при этом, хорошо ощущая то, как бешено колотится в груди её сердце, каждый стук которого отдавался эхом в золотоволосой голове. Чем и воспользовались, вбежавшие в хамам, Джанфеде с Нигяр-калфы, пребывающие в встревоженном не на шутку состоянии, а всё из-за того, что ещё несколько минут тому назад узнали от кизляра-аги о, случившемся с Баш Хасеки, несчастье, устроенном проклятущей крымской принцессой, преданная рабыня которой уже, хотя и была сопровождена в темницу, где её допросом, лично занялся хранитель главных покоев Искандер-бей с помощниками, но сама-то принцесса ещё оставалась в своих роскошных гостевых покоях, ничего не подозревая, а это означало лишь одно, что она ещё, себя покажет, непременно и как только немного отойдёт от потери, а между тем, что, же касается юной Хасеки Санавбер, то она, уже полностью отдышавшись и собравшись с мыслями, пристально посмотрела на бледную от невыносимого переживания за венецианскую подопечную, понимающе вздохнула и успокоила мягким, немного приветливым тоном: --Успокойся, Джанфеде! С Нурбану всё будет хорошо! Возможно, она уже вернулась в гарем, ведь она, действительно, очень преданная Султанской Династии рабыня, заслуживающая поощрения!—что вызвало в молоденькой калфе вздох огромного и искреннего облегчения, во время которого та, едва ни расплакалась от, переполнявших хрупкую душу, бурных благодарственных чувств, но не стала их высказывать, так как, в эту самую минуту, в хамам стремительно ворвался юный Падишах с пламенным восклицанием: --Санавбер, милая моя, разве так можно!? Я чуть с ума не сошёл, из-за чего отдал приказ гаремной страже не выпускать принцессу из её покоев до тех пор, пока за ней ни приедут посланники от Хана Гирея для того, чтобы забрать её и увезти обратно в Крым, которому я отправлю известия о злодеяниях его дочери утром по голубиной почте!—и, не говоря больше ни единого слова, кинулся к ней и, вытащив из ванной, заключил в крепкие объятия и неистово принялся целовать её в сладкие, как ягоды спелой клубники, чувственные губы, шепча жаркие слова огромной любви и не обращая никакого внимания на, стоявших немного в стороне от них, преданных рабынь юной Баш Хасеки с двумя калфами и, присланной кизляром-агой, главной акушеркой с помощницами, уже успевшей осмотреть Султаншу и убедиться в том, что с ней и малышом всё в порядке, о чём свидетельствовали их, полные искреннего спокойствия, взгляды с доброжелательными улыбками. --Не стоит торопиться с её ссылкой, Повелитель. Лучше пусть она прочувствует наказание сполна и по всей строгости со справедливостью, а то как-то получается не справедливо. Династийки могут творить всё, что захотят и оказываться быть наказанными, всего лишь строгим выговором с поучением, а несчастным рабыням за то, же самое злодеяние с коварствами, так сразу удавка на шею и в Босфор?! Селим, ты уж меня прости, но я придерживаюсь равноправия. Раз уж сегодня казнят Гюльпери Хатун, то принцессе тогда самое место в Девичьей башне.—ненадолго призадумавшись, мудро рассудила Санавбер, продолжая сидеть на тёплом мраморном полу, прижавшись к мужественной мускулистой груди возлюбленного мужа, надёжно скрытой под роскошными одеждами, что заставило его понимающе вздохнуть и, ненадолго призадумавшись, согласиться с мудрыми словами дражайшей возлюбленной: --Хорошо, душа моя! Можешь принцессе сообщить об этом, но не сегодня. Сегодня, мы уделим время друг другу.—заворожённо тихим голосом заключил юный Падишах в самые губы к возлюбленной, после чего и, не говоря больше ни единого слова, воссоединился с ней в пламенном поцелуе, которому, казалось, так никогда и не наступит конца. И вот, когда, измождённая головокружительной страстью, которой возлюбленная юная правящая чета уже отдыхала, лёжа на широком султанском ложе главных покоев, затерянная в густых парчовых и газовых вуалях воздушного, как облако, балдахина и не обращая никакого внимания на лёгкое медное мерцание, горящих в золотых канделябрах, свечей, добродушно подшучивали друг над другом, о чём свидетельствовал их беззаботный звонкий смех, медленно заполнивший пространство шикарно обставленных покоев и, казалось бы, что столь хорошее настроение юной пары продлится, достаточно долго, но, внезапно главная Хасеки Санавбер Султан перестала беззаботно веселиться и, внезапно став, очень серьёзной, не говоря уже о том, что, погрузившись в глубокую мрачную задумчивость, к глубокому изумлению вместе с лёгким разочарование, которое, в данную минуту испытал юный Падишах, начала выбираться из постели, предварительно накинув на себя бархатный тёмно-синий халат. --Что с тобой, душа моя? Зачем ты покидаешь меня?—собравшись, наконец, с мыслями, участливо спросил у дражайшей избранницы юный Султан, пристально наблюдая за каждым грациозным действием дражайшей юной возлюбленной, что заставило девушку плавно обернуться и, с огромной любовью смотря на мужа, ласково ему улыбнуться и поделиться: --Пойду к Сюмбюлю-аге и распоряжусь о том, чтобы он незамедлительно вернул Нурбану Хатун в покои для фавориток. Хватит ей уже томиться в темнице, абсолютно безвинной.—чем вызвала у Селима понимающий одобрительный вздох, с которым он, очень ласково погладил жену по румяной бархатистой щеке и, разумно заключив: --Не беспокойся о ней, сердце моё! Я уже отдал распоряжение Сюмбюлю-аге о том, чтобы он утром перевёл Нурбану из темницы обратно в покои для фавориток, поэтому не думай больше о ней!—и, не говоря больше ни единого слова, вновь, крайне бережно повалил девушку на мягкие подушки с шёлковой наволочкой золотистого оттенка и, нависнув над ней, подобно тени от несокрушимой скалы, одобрительно вздохнул и обрушил на неё новый беспощадный шквал, состоящий из головокружительных ласк с жаркими поцелуями, перед которыми Санавбер не смогла устоять и ответила возлюбленному мужу взаимной неистовостью, благодаря чему покои постепенно заполнились их единогласными сладострастными стонами огромного наслаждения, что продолжалось до самого утра, пока с первыми лучами раннего утреннего солнца они ни забылись крепким, восстанавливающим силы, сном в жарких объятиях друг друга, укрытые лишь одним парчовым покрывалом и абсолютно нагие. Вот только венценосная возлюбленная пара даже не догадывалась о том, что, несколько часов тому назад, пока они самозабвенно любили друг друга с неистовой страстью, в темницу, где смиренно сидела на холодном каменном полу в ожидании: либо справедливого наказания, либо освобождения Нурбану Хатун, погружённая в глубокую мрачную задумчивость и, уже успев привыкнуть к непроглядной темноте, важной уверенной походкой вошёл Шехзаде Баязед, уже осведомлённый от Искандера-бея о недавнем нападении на его дражайшую невестку Баш Хасеки Санавбер Султан, устроенное коварной крымчанкой и проведённое её служанками, одной из которых являлась венецианская рабыня-наложница по имени Нурбану, что ещё больше разозлило молодого парня, в связи с чем, он весь багровый от праведного гнева, шагнул во внутрь тесного, очень тёмного помещения, привлеча к себе внимание, перепуганной до смерти, молоденькой венецианки, судорожно сглотнувшей и инстинктивно поднявшейся с холодного каменного пола, всмотрелась в симпатичное лицо молодого Шехзаде, смутно уверенная в том, что он пришёл к ней по распоряжению их мудрого и справедливого Повелителя для того, чтобы выпустить её и, передав Сюмбюлю-аге, вернуть в главный гарем. --Шехзаде, Вы пришли сюда за мной для того, чтобы отвести в гарем?—с нескрываемой надеждой в ясных изумрудных глазах и в мелодичном, но таком взволнованном голосе, обратилась она к нему, предварительно, почтительно поклонившись, чем вызвала в нём презрительную усмешку, с которой парень вальяжно приблизился к ней и крепко схватив за изящную тонкую, словно, как у лебедя, шею так, что несчастной девушке стало не хватать воздуха, что есть силы ударил головой о стену, так, что у бедняжки, аж искры посыпались из ясных глаз, из-за чего ей инстинктивно пришлось их, незамедлительно закрыть в тот самый момент, когда она услышала над своим лицом его яростные слова, смешанные с презрительной усмешкой: --А с чего это вдруг моему дражайшему брату Султану Селим Хану тебя миловать, Хатун, ведь ты покушалась на жизнь его дражайшей беременной законной супруги?! Да и, распоряжения по поводу казни совсем не последует, так как это для тебя станет, слишком быстрым избавлением за все те страшные грехи, что ты уже успела натворить за всю ту жизнь, что ты провела здесь, в его гареме! Ты проведёшь долгую жизнь, находясь взаперти и сидя в темнице!—заставившей, глубоко потрясённую, наложницу, всю затрепетать от невыносимого ужаса, мысленно признаваясь себе в том, что все, высказываемые яростные слова юного Шехзаде, абсолютно справедливые, благодаря чему, Нурбану измождённо вздохнула, конечно через силу, ведь сильные руки парня ещё продолжали крепко сжимать ей горло, а голова невыносимо болела после того, как он со всей дури ударил её ею о каменную стену, благодаря чему из затуманенных глаз тонкими прозрачными ручьями потекли горькие слёзы по бледным бархатистым щекам, во время чего, юный Шехзаде, наконец, пресытившись её беспомощностью, жадно впился ей в губы безжалостным поцелуем и лишь только после этого отпустил её и стремительно ушёл, оставляя её в огромном смятении с растерянностью, стоять и отрешённо смотреть ему в след, потирая шею одной рукой, до сих пор ощущая то, как сильно Шехзаде был перевозбуждён плотски, что едва справился с порочным порывом, кричащим ему о том, чтобы он яростно разорвал на наложнице одежду и жестоко воспользовался ею, чего несчастной Нурбану с большим трудом удалось избежать, и вот, теперь она осталась, наконец, совершенно одна для того, чтобы постепенно прийти в себя после его визита и собраться с мыслями. Но, а, что же касается Шехзаде Баязеда, то он, сразу, как покинул подвальные помещения великолепного дворца Топкапы и немного прошёл по его, тускло освещаемым лёгким медным мерцанием пламени, исходящим от горящих в чугунных настенных факелов, коридору, погружённый в глубокую мрачную задумчивость о том, что ему, очень сильно не хватает любовных утех, которыми он наслаждался в жарких объятиях дражайшей Гюлесен, которая, отныне не могла уделять ему должного внимания, так как с трепетной бережливостью вынашивала во чреве их общего малыша, что юный Шехзаде, прекрасно понимал и тщательно старался оберегать фаворитку от всех возможных опасностей, ведя с ней только задушевные беседы во время каждой из их романтических вечерних и дневных встреч, но, теперь ему нужна была рабыня, которая смогла бы беспрекословно выполнять в постели все его капризы с требованиями, даже не догадываясь о том, что, в данную минуту, дражайшая Гюлесен, одетая в шикарное шёлковое платье небесного синего оттенка с белоснежным гипюром и шифоном, шла по коридору к нему на встречу, душевно беседуя с Джанфеде-калфой о, случившемся с Санавбер Султан, несчастье в дворцовом хамаме, глубоко потрясённая им. --Да, как же так возможно, чтобы на главную женщину Повелителя было свершено вероломное покушение, Джанфеде?! Куда смотрели стражники с калфами! Как они могли допустить такое?!—негодовала молоденькая беременная икбаль юного Шехзаде Баязеда, что заставило мудрую не по годам старшую гаремную калфу понимающе печально вздохнуть и, ошеломлённо пожав плечами, поделиться с юной собеседницей: --У меня уже неоднократно складывается такое ощущение, что слуги, просто не хотят ни во что влезать, госпожа, поэтому предпочитают отсиживаться в своих спокойных безопасных норах, подобно мышам.—но мыслями, вновь вернулась к несчастной подопечной, томящейся незаслуженно в дворцовой темнице, смиренно ожидая момента, когда их юный справедливый Властелин, наконец-то, вспомнит о бедняжке и высвободит её от туда, из-за чего, вновь печально вздохнула и собралась было уже, продолжить душевный разговор с Гюлесен Хатун, тоже, поддержавшую её взаимным печальным вздохом, как, в эту самую минуту, к ним мягкой уверенной походкой приблизился сам Шехзаде Баязед, одаривший дражайшую фаворитку, очень искренней доброжелательной улыбкой, мгновенно, растопившей в очаровательной юной русинке все льды, заставив её вместе с, сопровождающей ей в прогулке по дворцу, калфой из главного гарема, почтительно ему поклониться и любезно пожелать доброго вечера, что встретилось его одобрительным кивком светлой головы с коротко остриженными волосами, но поддержалось его мудрым советом: --Не переживай за Нурбану Хатун, Душа моя! Наш дражайший Повелитель, возможно уже вынес ей справедливый приговор, который стражники осуществят в самое ближайшее время!—чем заставил девушку встревоженно переглянуться с Джанфеде-калфой, не понимая одного, откуда в Шехзаде взялось столько неоправданной жестокости к несчастной наложнице, ставшей лишь безвинной жертвой коварных интриг крымской принцессы, но не стала высказывать ему своё негодование, вместо него, она печально вздохнула и, вновь почтительно поклонившись, смиренно произнесла: --Как вам будет угодно, Шехзаде!—и продолжила прогулку, провожаемая его одобрительным новым кивком, после чего Баязед немного выждал и отправился в свои покои для того, чтобы лечь спать. А между тем, юная Гюлесен Хатун уже пришла в темницу к несчастной отвергнутой фаворитке юного Падишаха, которая, в данную минуту, опять сидела на холодном каменном полу, прижав ноги к груди и обхватив их изящными руками, была погружена в глубокую мрачную задумчивость о, проявленной к ней со стороны Шехзаде Баязеда, непростительной грубости, что нельзя ни в коем случае стерпеть, ведь он домогался женщину самого Султана, а это карается смертью, значит Шехзаде, непременно должен за это ответить, что мгновенно оживило молоденькую черноволосую венецианку, заставив её, загадочно заулыбаться, что ни укрылось от внимания, уже как несколько минут, находящейся возле неё в камере, Гюлесен Хатун, которая понимающе тяжело вздохнула и дружелюбно произнесла, тем-самым привлекая к себе её внимание: --Вижу, что ты задумала какой-то коварный план по устранению своего обидчика, Нурбану!—что заставило венецианку незамедлительно выйти из глубокой мрачной задумчивости, из-за чего она мгновенно опомнилась и, печально вздыхая, перешла к воинственным боевым действиям, прекрасно зная о том, чьей фавориткой является её милая и добросердечная подруга: --Ах, Гюлесен! Ты такая милая и добрая, но при этом, даже не догадываешься о том, что Шехзаде Баязед—самое настоящее чудовище, грубо нарушающее все дворцовые правила тем, что проявляет притязания на главный гарем, тем-самым подставляя себя под шёлковый шнур безмолвного палача!—что потрясло Гюлесен до глубины души на столько сильно, что она, разумеется, да и по началу, не поверила венецианке, восприняв её слова за, ничем не подтверждённые, наговоры, что воспринялось Нурбану никак иначе, как за защитную реакцию подруги, что было вполне себе понятно, если бы ни чрезмерно подавленное душевное состояние Нурбану, благодаря чему и постепенно успокоившись, не говоря уже о том, что собравшись с мыслями, Гюлесен спросила: --Как это произошло, Нурбану? Что Шехзаде сделал с тобой?—чем заставила, до сих пор сидящую на холодном каменном полу, Нурбану плавно подняться с него и, воинственно смотря на заботливую подругу, признаться с оттенком нескрываемого смущения: --Он ворвался в темницу, подобно дикому разъярённому зверю и накинулся на меня, крепко схватив за горло так, что мне не стало хватать воздуха. Я даже начала задыхаться и хрипеть, при этом, хорошо ощущая то, как сильно Шехзаде был перевозбуждён от беспощадной животной похоти. Если бы я вовремя ни потеряла сознание, то даже не знаю того, что бы он со мной сделал. Возможно…—она не договорила, словно, испытывая терпение подруги, но и этого оказалось, вполне достаточно для того, чтобы, глубоко потрясённая всем услышанным от несчастной подруги, Гюлесен Хатун пришла в такой ужас, что выбежала из темницы, словно ошпаренная крутым кипятком и провожаемая довольным изумрудным взглядом, вновь севшей на холодный каменный пол, Нурбану, красивое лицо которой озарялось победной улыбкой, что продлилось до тех пор, пока стражники, вновь ни закрыли перед ней тяжёлую железную арочную дверь. Вот только никто из юных фавориток Султана Селима даже не догадывался о том, что, вот уже ровно, как месяц, Михримах Султан вынашивала в себе коварную мысль о том, что её дражайшему старшему брату Повелителю, кроме Шехзаде Орхана от горячо им любимой Баш Хасеки Санавбер, пора обзавестись ещё сыновьями и дочерьми, но уже от других рабынь, в связи с чем приказала преданному султанской семье кизляру-аге ежедневно ходить на рынок и присматриваться к вновь привезённым рабыням, с целью закупа таких, которые обладают не только яркой обворожительной внешностью, но главное изворотливым умом, предусмотрительностью и начитанностью, ведь глупых «курочек» укладывать в главную султанскую постель для последующего деторождения ни в коем случае нельзя. Сюмбюль не разочаровал Луноликую госпожу. И вот в просторное помещение, когда та уже царственно стояла на мраморной террасе и с интересом посматривала на то, что происходит в гареме, общую комнату молоденькие аги с калфами, возглавляемые кизляром-агой, ввели небольшую партию новых рабынь, среди которых находилась хорошенькая британская аристократка по имени Оливия Болейн, обладательница шикарной копной вьющихся волос рубинового оттенка и светлой, почти белоснежной нежной, словно атлас, кожей, надёжно скрытой под лохмотьями грязного, когда-то светлого платья, при этом её выразительные голубые глаза с интересом посматривали на, окружающих её с другими новоприбывшими в главный дворец рабынями, шикарно одетых наложниц, которые настороженно посматривали на новеньких и о чём-то между собой шептались, вероятно обсуждая жалкий облик рабынь, от чего те чувствовали себя, крайне скованно, благодаря чему всё сильнее зажимались в себе, что продлилось до тех пор, пока Сюмбюль-ага для того, чтобы привлечь к себе внимание новеньких, ни ударил посохом о каменный пол и громко ни произнёс: --Вы находитесь во дворце Топкапы и, отныне являетесь рабынями Султана Селим Хана! Вашу судьбу теперь он решает вместе с его горячо любимой главной Хасеки Санавбер Султан—матерью Шехзаде Орхана, но, а то чем окажется ваша жизнь адом или раем, зависит, непосредственно от того, как вы станете вести себя с окружающими вас всех, людьми и то, каковыми станут ваши успехи в учёбе!—после чего обратился к калфам с распоряжением о том, чтобы они незамедлительно вели новых девушек в хамам, для того, чтобы они там хорошенько помылись и были внимательно осмотрены дворцовыми акушерками на наличие или отсутствие патологий по женской части, что оказалось хорошо понято калфами, которые, не говоря ни единого слова, повели глубоко потрясённых и местами ещё выражающих невыносимый страх перед неизвестностью, девушек в хамам, что ни укрылось от внимания Михримах Султан, обратившейся к, стоявшей неподалёку от неё в смиренном ожидании новых приказаний, старшей калфе по имени Лалезар со словами: --Утром приведи ко мне вон ту красотку с волосами цвета рубина, либо красного вина, Лалезар! Я хочу побеседовать с ней.—чем заставила, глубоко потрясённую старшую калфу, внутренне всю насторожиться, чувствуя, что госпожа задумала свершить что-то очень опасное, способное породить кровопролитную борьбу в гареме, ведь Баш Хасеки Санавбер ни за что не потерпит наличие соперницы возле себя, хотя Султанша и является очень добросердечной и справедливой правительницей, но она так трепетно и нежно любит Повелителя, что о другой женщине в его постели и речи быть не может, но высказываться не стала, а лишь печально вздохнула и, почтительно откланявшись, ушла выведывать у Сюмбюля-аги о том, кто эта новенькая рабыня, провожаемая одобрительным взглядом Луноликой Султанши, которая, простояв так немного, вернулась в свои роскошные покои. Он словно ждал её, стоя посреди просторной общей комнаты и, не обращая никакого внимания на возню наложниц, занимающихся постепенным приготовлением ко сну, был погружён в глубокую мрачную задумчивость о том, что ему удалось выяснить от работорговца о прошлой жизни шестнадцатилетней британской дворянки по имени Оливия Хатун, ставшей невинной жертвой коварных дворцовых интриг своих родственников, вздумавших подложить, опытную в постельных утехах, кузину несчастной девушки под британского короля, а от самой Оливии избавились, как от опасной конкурентки, продав османам, как ненужную вещь, что: с одной стороны огорчало кизляра-агу, ведь ему стало, до боли в сердце жаль несчастную Оливию Хатун, считая, что из свободной дворянки, даже не рвущейся к власти и мечтающей, спокойно жить где-то в глубинке рядом с будущим мужем и детьми, которыми она ещё даже не успела обзавестись, испортили всю жизнь, превратив её в рабыню, но с другой стороны—кизляр-ага искренне радовался, что так сложилась судьба девушки, ведь, попав сюда, во дворец Топкапы, она, став, впоследствии Султаншей, она сможет справедливо и жестоко отомстить обидчикам, от понимания чего, кизляр-ага тяжело вздохнул, чем и привлёк к себе внимание, спустившейся и подошедшей к нему, Лалезар-калфы, которая почтительно ему поклонилась и, принеся искреннее извинение за внезапное вторжение в ход его мрачных мыслей, заинтересованно произнесла: -- Михримах Султан отправила меня к тебе для того, чтобы выяснить о том, кто эта Хатун с рубиновым оттенком волос, с которой ты сейчас длительное время беседовал прежде, чем отправить вместе с другими рабынями в хамам, Сюмбюль-ага!—чем заставила главного гаремного агу, внутренне всего насторожиться от предчувствия того, что Луноликая госпожа, опять затевает что-то очень опасное, как это уже случилось в день появления в гареме Санавбер. Тогда Михримах Султан вместе со своей, ныне покойной достопочтенной матушкой вздумали выдрессировать юную девушку и настроить её против Баш Хасеки Нурбану Султан, ставшей теперь, снова Хатун, а что теперь?! Луноликая планирует этот же номер провернуть против самой Санавбер? Вот только в чём их добросердечная Баш Хасеки Санавбер провинилась перед Луноликой? Ведь она не конфликтна, а наоборот, очень преданная и справедливая, но, неожиданно вспомнив о нахождении рядом с ним старшей калфы, вновь измождённо вздохнул и поделился: --Если ты об Оливии Хатун, Лалезар, то она британская аристократка из рода, приближённого к королевскому трону, но ставшая случайной жертвой своих коварных родственников, вздумавших, протолкнуть свою, весьма глуповатую, но смазливую и опытную в постельных утехах, фаворитку в постель к королю.—чем ввёл собеседницу в глубокую мрачную задумчивость, в которой до сих пор находился сам и не зря, ведь мудрая Лалезар-калфа, хотя и получила от кизляра-аги все ответы на свои вопросы, но это не принесло ей никакой радости, а всё из-за того, что почувствовала невыносимую душевную тревогу за благополучие в гареме, которое с появлением новых рабынь и чрезмерному вниманию Михримах Султан к Оливии Хатун, становилось очень шатким, да и сама девушка, того не ведая, вновь превращалась в игрушку в коварных руках жестокого интригана, от понимания чего, старшая калфа вместе с кизляром-агой, вновь тяжело вздохнули и решили занять наблюдательную позицию, смутно надеясь на то, что их мрачные опасения не оправдают себя, а мир с благополучием во дворце не пошатнутся. Вот только они, очень глубоко заблуждались. Гроза, запланированная неугомонной Михримах Султан, действительно уже приближалась и готова была обрушиться на головы обитателей дворца с беспощадной силой. При этом, никто из обитателей даже не догадываясь о том, что, в эту самую минуту в одних из покоев мраморного дворца, где беззаботно жили Шехзаде Баязед со своим гаремом, в покои к возлюбленному ворвалась, не на шутку взволнованная, Гюлесен Хатун, перед ясными голубыми глазами которой открылась, крайне неприятная картина, сидящего на краю их общей постели, Шехзаде Баязеда, который находился в уже изрядно пьяном состоянии, благодаря чему, казалось ещё чуть-чуть и он рухнет на подушки и забудется крепким сном, но ещё храбрился и отчаянно пытался выпить, хотя бы ещё парочку серебряных кубков, что заставило юную девушку измождённо вздохнуть, тем-самым, привлекая к себе внимание возлюбленного: --Ну, что же вы с собой делаете, Шехзаде! Разве так можно!? Он взглянул на неё уже затуманенным от, одолевающего его, крепкого сна, взглядом и, крайне невнятно промямлив: --Я спать!—мгновенно распластался на парчовом тёмно-синем покрывале и забылся крепким сном, о чём свидетельствовал его громкий, заставляющий, дрожать стены, храп, вызвавший в беременной очаровательной юной Гюлесен Хатун новый измождённый вздох, во время которого она сделала для себя неутешительный вывод в том, что сегодня серьёзно поговорить о его нападках на главный гарем не получится, из-за чего, слегка приподнимая подол шикарного шёлкового платья, подошла к постели и, крайне аккуратно взобравшись на неё, при этом трепетно оберегая свой, уже заметно большой живот, принялась заботливо снимать с возлюбленного одежду для того, чтобы ему было удобнее спать, хотя ей было бы больше по душе то, если бы они сейчас душевно поговорили друг с другом. Вот только Шехзаде Баязед уже крепко спал, измождённый пониманием того, что он едва не изнасиловал женщину горячо любимого брата Селима, за что продолжал справедливо терзать себя, но, что ему ещё оставалось делать, ведь дерзкая венецианка способна свести с ума кого угодно, да и Селим к ней уже давно охладел из-за того, что, теперь его сердце принадлежало горячо любимой Санавбер, которая подходила ему куда больше, чем огненная Нурбану, рядом с которой жизнь была, словно на вулкане, готовом в любую минуту взорваться и безвозвратно уничтожить всё то, что находилось на пути, да и по буйному характеру венецианка подходила больше неукротимому Баязеду, чем спокойному и романтичному Селиму. Юный Шехзаде понимал это, но ничего не мог с собой поделать, благодаря чему тяжело вздохнул и, внезапно проснувшись, вновь сел на постели и с невыносимым измождением во взгляде пристально взглянул на горячо любимую Гюлесен, до сих пор находящуюся в глубокой мрачной задумчивости, из которой её вывел сам юный Шехзаде тем, что ласково принялся гладить её живот, чем заставил девушку невольно вздрогнуть: --Шехзаде!—но больше Баязед не дал ей произнести ни единого слова своим пламенным поцелуем, перед которым Гюлесен не смогла устоять и полностью растворилась в их огромной головокружительной любви. А между тем, во дворце Топкапы, прошедшие в хамаме тщательное омовение вместе с внимательным осмотром акушерок, новые рабыни, сопровождаемые калфами с евнухами, вернулись в просторное помещение общей комнаты, где для них уже приготовили чистые рубахи из хлопка, в которые те начали молча переодеваться, что совсем нельзя было сказать об Оливии, которая до сих пор не могла свыкнуться с тем, что она стала бесправной рабыней турецкого Султана, хотя и очень молоденького, но какая разница! «А всё проклятая кузина Кетрин Говард! Будь она не ладна вместе со своими сторонниками! Ну, ничего! Я тебе ещё отомщу за это! Ты, ещё белугой взвоешь, когда придётся ложиться в постель с отвратительным жирным королём, отправившим на тот свет трёх своих несчастных жён!»--злобно думала про себя юная девушка, благодаря чему, на её хорошеньком личике засияла загадочная улыбка, не укрывшаяся от внимания, всё это время пристально наблюдавшей за ней, ункяр-калфы Нигяр вместе со старшей калфой по имени Лалезар, которые одобрительно переглянулись между собой и, придя к общему мнению, отвели девушку в сторонку от других рабынь и участливо заговорили с ней. --Мы так понимаем, ты, в отличии от других девушек, оплакивающих былую жизнь, наоборот задумала страшную месть на всех тех, кто превратил тебя в рабыню, Хатун. Вот и правильно делаешь. Запомни: все эти рабыни, что прибыли сюда вместе с тобой, готовятся для Султана. Если он выберет тебя, а ты в дальнейшем сына ему родишь, быть тебе Султаншей, как это уже сделала два года тому назад русская рабыня по имени Санавбер, ставшая главной Хасеки. Она ни с кем не ссорилась, прилежно училась, проявляла непосредственное участие в судьбах рабынь, за что и полюбилась нашим Властелином. Так и ты сможешь. Только, предупреждаю тебя о том, что никогда не ссорься с ней, а наоборот постарайся подружиться, но самое главное, старайся находиться в стороне от всех возможных склок с интригами. Забудь прошлое и не таи мести, так как самая страшная месть для твоей кузины будет то, что ей предстоит делить постель с уродливым жестоким и отвратительным жирным королём, а тебе с молодым стройным красавцем Падишахом, относящемуся ко всем своим женщинам с трепетной любовью, заботой и нежностью.—наставленчески произнесла ункяр-калфа чуть слышно, но так, чтобы её смогла услышать лишь одна юная Оливия Хатун в голубых глазах которой загорелся понимающий огонёк, с которым она понимающе кивнула и, заверив калф в том, что она их ни за что не разочарует, с их молчаливого одобрения вернулась на, указанное ей младшей калфой, место, где незамедлительно переоделась в ночную рубашку и легла свой тюфяк, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о мудрых словах главной калфы, воодушевившей её ещё больше для борьбы за своё благополучное будущее, благодаря чему, совершенно не заметила того, как постепенно забылась крепким сном. Но, а рано утром, когда яркие золотисто-медные солнечные лучи озарили всё вокруг ослепительным блеском, а все дворцовые обитатели занялись своими обычными повседневными делами, кизляр-ага Сюмбюль, лично привёл Оливию Хатун в покои к наимудрейшей Михримах Султан, величаво восседающей на бархатной тахте возле арочного окна, одетая в шикарное парчовое платье синего цвета европейского стиля и терпеливо ожидающую их прихода. И вот она дождалась к себе самых первых утренних посетителей, каковыми стали Сюмбюль-ага со своей очаровательной юной подопечной, с которой встали в почтительном поклоне и в смиренном ожидании новых распоряжений с наставлениями от Луноликой госпожи, которая с нескрываемым интересом посматривала на хорошенькую, очень молоденькую голубоглазую красоточку с, заплетёнными в толстую косу, шикарными густыми вьющимися волосами рубинового оттенка, не смевшую, поднять на величественную госпожу застенчивого взгляда, при этом её бледное лицо залилось румянцем не скрываемого смущения, а чувственные алые губы плотно поджаты, не говоря уже о густых шелковистых ресницах в тон волосам, которые слегка подрагивали от проникновения в шикарные покои приятной лёгкой прохлады. --Значит, ты есть Оливия Болейн, о которой мне ещё с позднего вечера рассказала Лалезар-калфа, Хатун?—проявляя к юной подопечной неподдельный интерес, доброжелательно осведомилась у неё Михримах Султан, чем заставила красавицу, вновь скромно улыбнуться и почтительно поклонившись, чуть слышно выдохнуть ответ: --Да, Султанша! Меня зовут именно так.—благодаря чему, Луноликая Султанша с одобрительным вздохом, царственно поднялась с тахты и, медленно обойдя вокруг новоиспечённой подопечной, при этом, внимательно оглядывая её с головы до ног, мысленно признаваясь себе в том, что девушка, действительно очень хороша собой, но вот на сколько умна и легка в обучении, покажет время, в связи с чем, одобрительно кивнула и произнесла, как бы давая наложнице мудрый совет на ближайшее будущее: --С сегодняшнего дня у тебя начинается обучение всему тому, что обязана знать и уметь потенциальная фаворитка Султана, поэтому покажи себя с наилучшей стороны и оставь всё былое в прошлом! Отныне, для тебя начинается новая жизнь здесь, в гареме моего горячо любимого брата Повелителя Османской Империи Селима, в которое ты войдёшь с новым именем. Ты больше не Оливия Болейн, а султанская гедиклис по имени Селимие Хатун.—и, выдержав небольшую паузу, внимательно проследила за тем, как её подопечная почтительно ей поклонилась и с её молчаливого одобрения, покинула покои, провожаемая доброжелательным взглядом Михримах Султан, которая, выдержав небольшую паузу, понимающе вздохнула и с чрезвычайной серьёзностью заговорила с преданным кизляром-агой, смутно надеясь на его взаимопонимание:--Как ты понимаешь, Сюмбюль, у меня совершенно нет в мыслях того, чтобы причинить невыносимое душевное страдание моей горячо любимой невестке Санавбер Султан-Хасеки, с трепетной нежностью любящей Селима. Нет! Я уважаю её чувства к нему и поддерживаю все её действия, творимые ему во благо. Просто для сохранения благополучия и надёжности будущего нашей династии, Селиму необходимо обзавестись детьми от других наложниц, одной из которых станет по окончании обучения Селимие Хатун, за добросовестным прохождением которого и о результатах, будешь сообщать мне лично именно ты, Сюмбюль!—что оказалось главным агой хорошо понято, из-за чего он почтительно поклонился госпоже солнца и луны и, залившись румянцем, услужливо заверил: --Можете не сомневаться во мне, Султанша! Я лично возьмусь за наставничество Селимие Хатун, а именно за то, чтобы она впитывала, даваемый ей учителями, материал, подобно губке.—за что получил от Михримах Султан одобрительный кивок светловолосой головы, позволяющий кизляру-аге, вернуться в гарем, что он и сделал, почтительно откланявшись и пятясь задом, как рак. Но, а, что, же касается юной правящей четы, то они уже, приведя себя в благопристойный вид и шикарное облачение, сидели на мягких подушках с бархатной тёмной наволочкой, украшенной по краям золотистой парчовой тесьмой с бахромой и завтракали, ведя душевный разговор друг с другом и разбавляя его лёгкими добрыми шутками, не говоря уже о том, что, кормя друг друга с рук, напоминая собой воркование трепетно влюблённых птенчиков, пока юная Баш Хасеки, внезапно ни стала очень мрачной, чем ни на шутку встревожила дражайшего возлюбленного, который резко перестал беззаботно веселиться и, обеспокоенно смотря на любимую девушку, спросил: --Санавбер, любимая моя, что случилось? Кто посмел расстроить тебя?—чем вызвал у девушки новый печальный вздох, с которым она опять взглянула на мужа и, ничего от него не скрывая, поделилась: --Вечером в твой гарем привели новых рабынь, Селим, и Михримах Султан уже выбрала для тебя одну из них, для того, чтобы в самом скором времени, она стала твоей новой фавориткой, а нам с Нурбану и Нурбахар соперницей. Девушке дали имя Селимие. Она из рода Болейн, как и, трагически погибшая по коварному навету недоброжелателей, несчастная королева Анна. Девушка действительно очень хороша собой и умна не по годам, да и схватывает новую информацию, подобно губке, так что её обучение пройдёт легко и быстро. Нет. Я, конечно, хорошо понимаю то, что у тебя должны рождаться дети и от других наложниц, но мне всё равно неприятно. Можешь, смело назвать меня собственницей, я лишь только подтвержу это, ибо мне ни с кем не хочется тебя делить.—что заставило юного Падишаха изумлённо уставиться на возлюбленную, тем-самым выражая неподдельный интерес к тому, что она сейчас сообщила ему о наложницах новоприбывших, мысленно признаваясь себе в том, что он вовсе не обязан спать с ними со всеми, если того не хочет, да и время проводить с гаремом может просто во время музыкальных вечеров, не больше, но вслух проговорил: --Знаешь, душа моя, мне сейчас не до развлечения с наложницами, так как мы с моими визирями уже не первый день готовимся к военному походу на остров Крит с Мальтой, куда отправится Шехзаде Баязед. Он уже спит и видит себя там во главе многочисленного войска. Я не могу, да и не хочу его больше удерживать, не говоря уже о том, что пора продолжать завоевательную политику нашего великого покойного отца Султана Сулеймана, но, а я же буду заниматься внутренним развитием Империи.—чем заставил дражайшую возлюбленную одобрительно кивнуть и, не говоря больше ни единого слова, воссоединиться с ним в долгом, очень пламенном поцелуе, которому, казалось, так никогда не наступит конца, но его прервала, пусть даже и нехотя, сама юная Баш Хасеки тем, что понимающе вздохнула и заключила: --Раз так будет для Шехзаде Баязеда и Империи лучше, значит не держи его в столице. Пусть проявляет себя, как талантливый полководец!—благодаря чему юноша благодарственно хмыкнул: --Ты, словно мысли мои прочла, Санавбер! Я сам о том же самом думаю.—и, ласково погладив любимую по румяным бархатистым щекам, заворожённо всмотрелся в, затуманенную мраком глубокой задумчивости, голубую бездну её глаз, а чувственные губы так и манили к себе для того, чтобы, вновь забыться в жарком неистовом поцелуе, которым юноша самозабвенно вознаградил любимую девушку и продолжил вместе с ней завтракать и душевно беседовать друг с другом. Но, а после, когда возлюбленная супружеская пара, наконец, рассталась, уйдя каждый по своим важным делам, юная Баш Хасеки Санавбер Султан проходила по, залитому яркими солнечными лучами, дворцовому мраморному коридору, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, как ей полагается вести себя с, потенциальной соперницей, которую взяла под своё покровительство Михримах Султан, мысленно признаваясь себе в том, что она на столько влиятельна в гареме, что может, запросто отдать приказ преданному Гюлю-аге о том, чтобы он под покровом ближайшей ночи убил наложницу, но с другой стороны, даже, если умрёт Селимие Хатун, Михримах Султан найдёт другую, тоже очень красивую и умную рабыню для того, чтобы пустить её против неё, Санавбер, а раз так, значит, здесь необходимо действовать иначе и более хитро, не говоря уже о том, что изворотливо, о чём девушке необходимо тщательно подумать, а эти мысли унесли юную Баш Хасеки так далеко отсюда, что она даже не заметила того, как за мрачными размышлениями о борьбе с наложницами за семейное благополучие с душевным покоем, она дошла до общей комнаты главного гарема, у выхода из которого выстроились в почтительном поклоне и не смея, поднять на неё глаз и, готовые, отправиться в любой момент на учёбу, рабыни, среди которых была и Селимие Хатун, инстинктивно замершая в трепетном волнении и отчаянно борясь с тем, чтобы ни взглянуть на единственную законную жену юного Повелителя, хотя сердце уже учащённо забилось в соблазнительной упругой приподнятой груди, что надёжно скрывалось под плотными слоями простенького светлого хлопкового форменного платья с таким же, но серого оттенка безрукавного кафтана, ловя на себе властный взгляд кизляра-аги Сюмбюля, мысленно приказывающего девушке: «Даже не вздумай поднимать головы, если не хочешь оказаться на фалаке!»--что оказалось девушкой, хорошо услышано, благодаря чему, она судорожно сглотнула и чуть слышно выдохнула: --Как вам будет угодно, ага! Именно, в эту самую минуту, к главному аге султанского гарема с царственной грацией и подошла Хасеки Санавбер Султан, которая с доброжелательной улыбкой произнесла: --Желаю тебе доброго дня вместе с терпением, Сюмбюль-ага, ведь воспитывать и обучать рабынь, крайне непросто!—что оказалось им, хорошо услышано и оценено взаимной доброжелательной улыбкой, с которой он услужливо, почтительно ей поклонился и заключил: --И Вам, Султанша, тоже доброго дня! Только юной Баш Хасеки уже не было до него никакого дела по той лишь простой причине, что она, вновь глубоко погрузилась в задумчивость, но, в этот раз в воспоминания о том, как три года тому назад, вот так же, как сейчас это делают новые рабыни, стояла здесь, же у выхода, в почтительном поклоне, с трепетным волнением смиренно ожидая момента, когда мимо важной царственной походкой пройдёт её дражайший муж Султан Селим, но тогда ещё, носящий титул Шехзаде, искренне благодаря судьбу за то, что оказалась на столько отважна и любопытна, что, всё же решилась поднять голову и взглянуть на него, что и поспособствовало началу их трепетной и, полной искренней нежности вместе с взаимным доверием друг к другу, красивой любви, взяв их в добровольный плен, от приятных воспоминаний о чём из её груди вырвался трепетный мечтательный вздох, ни укрывшийся от внимания кизляра-аги, которому девушка оставила одно, но очень весомое распоряжение: --Вечером приведи ко мне в покои Селимие Хатун для важного разговора, Сюмбюль!—и, не говоря больше ни единого слова, наконец, продолжила свой путь, провожаемая понимающим взглядом кизляра-аги, который сдержано вздохнул и, почтительно поклонившись Султанше, выждал немного и обратился к наложницам, крайне недовольным тоном: --Ну и, что стоим?! Немедленно отправляйтесь в учебный класс! Быстрее!—что оказалось девушками услышано, благодаря чему, они, наконец-то выпрямились, словно молодые сосны и, провожаемые его одобрительным взглядом, молчаливо проследовали в учебный класс, сопровождаемые младшими калфами с агами. А между тем, что же касается юной Баш Хасеки, то она, подобно, выпущенной из арболета, стреле, практически вбежала в свои роскошные покои, пребывая в чрезмерно перевозбуждённом эмоциональном состоянии, что ни укрылось от внимания, находящихся в них, Кёсем Хатун и Михрибану-калфы, увлечённо занимающихся до прихода госпожи, уборкой её покоев, благодаря чему им, незамедлительно пришлось прервать их занятие и почтительно поклониться Султанше в знак искреннего приветствия, в связи с чем, Санавбер одобрительно кивнула золотоволосой головой и, бросив небрежный взгляд на других рабынь, распорядилась: --Пошли все вон, отсюда!—и, внимательно проследив за тем, как служанки, почтительно откланиваясь, разошлись, не произнося ни единого слова, но между собой ошеломлённо переглядываясь, выждала немного, после чего и нервно меряя изящными, но частыми шагами периметр, роскошно обставленной, комнаты, измождённо вздохнула, но, продолжая находиться в мрачной глубокой задумчивости, поделилась с невыносимым огорчением в приятном тихом голосе: --Михримах Султан вздумала отвлечь Повелителя от меня тем, что выбрала для него рабыню знатного происхождения и новеньких Хатун! Имя наложницы—Селимие! Я её видела сейчас, когда шла от Государя! Скажу сразу, она действительно очень хороша собой и, как мне сообщил Сюмбюль-ага, умна, хорошо воспитана, знает несколько иностранных языков, честолюбива и осмотрительна, не говоря уже о том, что добросердечна, но это лишь сейчас, пока у неё нет ребёнка и власти, чего нам ни в коем случае нельзя допустить! Я скорее примирюсь с наличием возле Повелителя Нурбану Хатун, всё-таки мы с ней уже, достаточно знаем друг друга, а тут эта Селимие!—что заставило Михрибану с Кёсем изумлённо переглянуться между собой и, растеряно пожав изящными плечами, понимающе тяжело вздохнули, погрузившись в глубокую мрачную задумчивость о том, как им всем вместе справиться с, обрушившейся на их хрупкие плечи, напасти в лицах Михримах Султан с Селимие Хатун, во время чего юная Баш Хасеки Санавбер чинно подошла к большому зеркалу в золотом обрамлении и принялась поправлять, выполненную в форме тюльпана, высокую вытянутую золотую корону достопочтенной свекрови, а именно, ныне покойной Хюррем Султан, инкрустированную драгоценными камнями. --Я понимаю так, что девчонка сейчас начала проходить обучение, как полагается будущей потенциальной наложнице вместе с другими рабынями, а это означает лишь одно, что Вам, пока не о чем беспокоиться, Султанша, ведь оно продлится не меньше двух лет, а за это время может случится многое. Так, что можете спать спокойно. Мы с Михрибану-калфой, непременно что-нибудь придумаем для того, чтобы спасти Ваше семейное счастье с душевным благополучием.—нарушая их, чрезмерно затянувшееся молчание, всё тем, же задумчивым тоном произнесла Кёсем Хатун, бросив беглый взгляд на, стоявшую всё это время в мрачной глубокой задумчивости и немного в стороне, молоденькую темноволосую калфу для того, чтобы она поддержала её мысль, чем и заставила, наконец, вышедшую из мрака глубокой задумчивости, Михрибану вразумительно произнести, пристально смотря на горячо любимую младшую сестру-Султаншу Баш Хасеки: --Санавбер, Кёсем Хатун права в том, что твои опасения преждевременные. Лучше постарайся не думать о девчонке, а расслабься и продолжай быть доброй нежной и заботливой возлюбленной для Повелителя и добропорядочной матерью вашим с ним детям, не говоря уже о том, что тебе сейчас вредно волноваться в твоём, весьма деликатном положении.—благодаря чему, юная Баш Хасеки погрузилась в куда большую мрачную задумчивость, хотя и мысленно призналась себе в том, что сестра вместе со служанкой, абсолютно правы, да и всё будет ясно из душевного разговора с самой Селимие Хатун, из-за чего юная Султанша тяжело вздохнула и, сняв с головы корону, убрала её в сундук, что сопровождалось понимающими внимательными взглядами её преданных слуг, погружённых, как и она, в глубокую мрачную задумчивость. Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, пока они тщательно обдумывают и делятся мыслями о том, как обезопасить себя от ненавистной британской рабыни, она, отдыхая между занятиями, в которых нашла неподдельный интерес, сидела на своём лежаке в общей комнате и душевно беседовала с подругой по имени Надя, темноволосой русской девушкой с карими глазами из крестьянской семьи, которой на вид было, где-то лет 15-17, обладающей мягким покладистым характером, с коевой подружилась этим утром во время завтрака, но о чём, же они беседовали, а вот о чём. --Сегодня, когда мы шли в учебный класс, к нам вышла сама Баш Хасеки Санавбер Султан, Надя. Вероятно, она возвращалась к детям от Повелителя. Эх! Вот бы его увидеть, хотя бы одним глазком!—мечтательно вздыхая, душевно поделилась с подругой Селимие, что ни укрылось от внимания русской рабыни, поддержавшей её понимающим вздохом, во время которого поинтересовалась: --И как тебе пришлась Госпожа?—что заставило юную британку, вновь вздохнуть, но в этот раз тяжело, но, собравшись с мыслями, продолжить разговор: --Она очень красивая, грациозная и очень юная, но при этом в её глазах я отчётливо заметила невыносимую душевную печаль и, леденящий хрупкую душу, страх о том, что может легко потерять трепетную любовь Повелителя, что, вполне себе понятно, ведь здесь, в гареме, каждая из нас мечтает о том, чтобы занять её место возле Его Султанского Величества, беспощадно уничтожив свою соперницу, кем бы она ни была, Надя. Не знаю! Наверное, я бы не смогла пойти по трупам. Это не для меня. Мне больше по душе тихая и размеренная жизнь рядом с мужем и кучей детишек.—при этом девушки даже не заметили того, как за ними, вот уже несколько минут, как внимательно наблюдала, стоявшая немного в стороне, Михрибану-калфа присланная в общую комнату Санавбер Султан за Селимие Хатун для того, чтобы та немедленно привела наложницу в покои к главной Хасеки юного Падишаха, уверенная в том, что на Сюмбюля-агу нечего и рассчитывать из-за его чрезмерной занятости организационными делами в гареме, что, по сути дела так и получилось. Конечно то, что молоденькая калфа услышала из душевного разговора двух рабынь, её, разумеется успокоило, но бдительность она решила сохранять, ведь, как она утром беседовала с дражайшей младшей сестрой Санавбер, пусть Селимие Хатун сейчас говорит, что не собирается идти «по головам» и не хочет ни с кем враждовать—это временно по той лишь простой причине, что, когда она станет фавориткой султанской и родит, хотя бы одного ребёнка, всё изменится и, она из добренькой бесконфликтной овечки, вмиг превратится в беспощадную яростную волчицу, готовую уничтожить всех соперников лишь для того, чтобы усадить именно своего Шехзаде, чего ни в коем случае нельзя допустить, благодаря чему, калфа, наконец, опомнилась и шагнула к рабыням с недовольными высказываниями: --Ах, вы, бездельницы! Да, как вы смеете сидеть и праздно беседовать!—чем, мгновенно привела их в чувства, заставив, незамедлительно встать со своих мест и почтительно поклониться, хорошо ощущая то, как учащённо колотится в груди их сердце от невыносимого страха о том, что сейчас их, непременно отправят в темницу, но этого не последовало, вместо чего, довольная собой, Михрибану-калфа одобрительно вздохнула и продолжила, обращаясь уже, непосредственно к Селимие Хатун с распоряжением, не терпящим никаких возражений, кроме смиренного смирения с подчинением: --Ступай за мной, Хатун! Госпожа Санавбер Султан желает видеть тебя и говорить!—благодаря чему, Селимие тяжело вздохнула и, вновь почтительно поклонившись, молча последовала за Михрибану-калфой в покои к достопочтенной Баш Хасеки, для чего им потребовалось, всего-то пара минут. И вот девушки уже пришли в роскошные просторные покои к Баш Хасеки, которая, в данную минуту, находилась в смежной комнате, служащей для её двух малышей в качестве детского уголка, при этом внимательно вслушиваясь во всё то, что происходит в основной комнате, а там происходило вот, что: Михрибану приказала, с интересом осматривающейся по сторонам, Селимие Хатун, впервые видевшую подобную роскошь, хотя, конечно и выросла в богатейших особняках дражайших родителей и даже вращалась среди королевской знати, но всё это было, совершенно иным, как-то более изящным и не притязательным, вернее даже сказать, каким-то лёгким, даже воздушным, словно невесомое облако, прибраться в покоях, предварительно, вновь разбросав вещи по всему пространству, к чему юная рабыня приступила безприкасловно, а всё из-за того, что, совершенно не считала себя избалованной неженкой, напротив трудолюбие вместе с чистоплотностью ей было привито родителями, практически с пелёнок, не смущаясь даже того, что за каждым её шагом и действием во время перемещений по покоям за ней бдительно, не говоря уже о том, что внимательно наблюдала, стоявшая немного в стороне, Михрибану-калфа. --Даже совсем не верится в то, что ты родилась и выросла в семье, приближённой к королевскому трону, Хатун. Такое чувство, что ты нам всем солгала по этому поводу, а на самом деле ты родилась в семье дворцовой прислуги.—с нескрываемым сомнением в голосе произнесла Михрибану-калфа, чем заставила Селимие Хатун понимающе вздохнуть и заключить с тем же тихим вздохом: --Мне хорошо понятно ваше сомнение, многоуважаемая калфа, только к трудолюбию с чистоплотностью меня приучила моя горячо любимая матушка, которая совершенно не пожелала видеть во мне неженку и избалованную барышню, считая, что благовоспитанная девушка должна расти и воспитываться в строгости!—чем вызвала одобрительную ухмылку, с которой Михрибану-калфа бросила заинтересованный взгляд на детскую комнату, откуда незамедлительно и с царственной грацией вышла, одетая в шикарное атласное с золотыми парчовыми вставками платье мятного оттенка, семнадцатилетняя Баш Хасеки Санавбер Султан, внимательно осматривающая потенциальную соперницу, воспитываемую Михримах Султан, лично, благодаря чему горько ухмыльнулась: --Ну, конечно!—чем привлекла к себе внимание средней сестры вместе с Селимие Хатун, заставив их, мгновенно спохватиться и, встав в почтительном приветственном поклоне, чуть слышно выдохнули виноватым тоном: --Госпожа, простите мы не знали о том, что вы находитесь здесь же в покоях!—что оказалось встречено новой горькой ухмылкой юной главной Хасеки, с огромным безразличием к приветственным словам обеих рабынь, так как ей не было никакого дела до них, а всё из-за того, что хотелось как можно скорее дать понять британке о том, за какие границы дозволенного можно заходить, а за какие нет, о чём и заговорила с ней предостерегающим тоном: --Запомни, Хатун! О Повелителе даже думать не смей! Я не позволю вам с Михримах Султан разрушить всё то, что я создавала за эти три года непосильным трудом! Да и, если хочешь остаться в живых, создав себе долгую счастливую жизнь, делай лишь вид, что прислушиваешься к словам моей золовки, иначе я, лично отдам приказ о том, чтобы тебя задушили и бросили в Босфор!—от чего юную рабыню прошиб лёгкий озноб, во время которого, она судорожно сглотнула и, понимающе кивнув, заключила: --Да, госпожа! Я всё поняла!—выглядя, при этом, очень бледной и встревоженной, что ни укрылось от внимания Баш Хасеки Санавбер Султан, получающей несказанное наслаждение от понимания того, что ей удалось припугнуть потенциальную соперницу, благодаря чему подала калфе повелительный знак о том, чтобы та вернула рабыню в общую комнату. Та всё поняла и, почтительно поклонившись, взяла Селимие Хатун под локоть и увела прочь с глаз своей дражайшей младшей сестры-повелительницы, оставляя её в гордом одиночестве, вальяжно уже восседая на парчовой тахте и отрешённо смотря им вслед.