Через тернии в твой "рай".

Вот только не долго суждено было продлиться одиночество юной Баш Хасеки Санавбер, увлечённо, не говоря уже о том, что беззаботно возящейся с Шехзаде Орханом, сидя на парчовой тахте возле окна, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о недавнем разговоре с Селимие Хатун, которую несколько минут тому назад увела в общую комнату её дражайшая средняя сестра Михрибану, а всё из-за того, что, в эту самую минуту в покои к дражайшей возлюбленной пришёл юный Падишах Селим хан, проводивший дражайшего среднего брата, то есть Шехзаде Баязеда, отправившегося с многотысячным войском в боевой морской поход на острова Крит, Кипр и Мальту, что должно продлиться чуть больше года, но заметив по взгляду возлюбленной глубокую мрачную задумчивость, доброжелательно ей улыбнулся и понимающе выдохнул: --Не думай о той Хатун, которую готовит тебе в соперницы моя дражайшая сестра Михримах Султан, сердце моё, ведь мне никто не нужен, кроме тебя и наших с тобой детей!—крайне бесшумно приблизившись к возлюбленной, чем мгновенно заставил её опомниться и, спохватившись, незамедлительно встать с тахты и, почтительно ему поклонившись, лихорадочно вздохнуть: --Повелитель!—мысленно признаваясь себе в том, что, как бы ей ни хотелось внять его мудрому совету, ничего не получается, а всё из-за невыносимого страха за их семейное благополучие с душевным покоем, ставшими очень шаткими, а всё из-за Михримах Султан, которая, всерьёз решила отвлечь правящего брата от его Баш Хасеки хорошенькой рабыней, о чём поделилась с возлюбленным, нарушив их общее, чрезмерно затянувшееся мрачное молчание, предварительно передав Шехзаде Орхана в заботливые руки Кёсем Султан и внимательно проследив за тем, как так, почтительно откланявшись ушла в детскую комнату вместе с малышом на руках.—Для того, чтобы попасть к тебе в постель, девушке не обязательно дожидаться окончания обучения, Селим. Она может параллельно с обязанностями фаворитки, ещё и продолжать проходить обучение, поэтому, Михримах Султан попытается в самое ближайшее время устроить тебе встречу с Селимие Хатун, кстати, девушка не только, очень хороша собой, но и умна, не говоря уже о том, что добросердечна и, совсем не конфликтна, но это лишь, пока у неё нет ни одного ребёнка от тебя. Потом она, непременно изменится, станет властолюбивой стервой, идущей по трупам несчастных и более наивных соперниц. Гарем меняет людей очень сильно в худшую сторону, уничтожая всё человеческое и превращая во властолюбивое безжалостное чудовище!—благодаря чему, юный Падишах понимающе вздохнул и заключил, ласково гладя дражайшую возлюбленную по румяным бархатистым щекам: --Но ведь тебе удалось остаться прежней добросердечной, справедливой и заботливой возлюбленной, которую я впервые узнал и полюбил три года тому назад, Санавбер!—что вызвало в юной девушке новый измождённый вздох, во время которого она на мгновение закрыла голубые глаза от, испытываемого ею, удовольствия и, открыв их опять, разумно произнесла: --Мне помогла не превратиться в безжалостное властолюбивое чудовище твоя трепетная и очень нежная любовь, Селим, которая спасла меня, подобно ковчегу в штормовом бушующем бескрайнем океане. Только теперь над нами нависла страшная угроза, способная обратить наше счастье в прах.—благодаря чему, юноша, вновь понимающе вздохнул и, погрузившись в глубокую мрачную задумчивость, во время которой, плавно и очень медленно дотянулся до чувственных губ дражайшей возлюбленной и со словами, напоминающими тихий вздох: --Не бойся, Санавбер! Я люблю тебя. Даже не сомневайся в этом.—принялся пламенно целовать её, что позволило юной девушке инстинктивно обвить его мужественную шею изящными руками и самозабвенно раствориться в их огромной, очень искренней трепетной головокружительной любви, даже не догадываясь о том, что ласковое сентябрьское солнце начало клониться к закату, окрашивая всё вокруг в золотисто-медные тона с оттенками. Но, а, что же касается, до сих пор находящейся в глубокой мрачной задумчивости из-за, крайне неприятного разговора с Санавбер Султан, Селимие Хатун, то несколькими минутами ранее, вернее, как только она вместе с, сопровождающей её, Михрибану-калфой сразу, как оказалась за пределами покоев Баш Хасеки, а именно в, залитом яркими золотисто-медными лучами, уходящего в закат, солнца, мраморном коридоре, оказалась отведена ею немного в сторонку, где калфа, заметив ошеломление рабыни, понимающе вздохнула и душевно произнесла: --Понимаю твоё состояние, Хатун. Только и ты пойми, Султанша совсем не злая, напротив, она очень добросердечная, понимающая и справедливая, а к тебе проявила резкость лишь из-за того, что очень сильно любит нашего Повелителя и беспокоится за своё с ним семейное счастье вместе с душевным благополучием, ведь ты для неё реальная угроза.—чем, мгновенно вывела спутницу из мрака глубокой задумчивости, благодаря чему, юная Селимие Хатун понимающе вздохнула и, собравшись с мыслями, столь же душевно произнесла: --Я, конечно, всё понимаю, калфа, да и сама не представляю себе того, как повела бы себя на месте Султанши, если бы узнала о том, что Михримах Султан, либо ещё кто-то из сестёр Падишаха, женой которого я уже бы являлась, готовят мне соперницу, способную, завлечь его в любовные сети, а меня отдалить, либо отодвинуть в сторону от него. Наверное, тоже бы рвала и метала в беспокойстве с желанием всеми возможными способами предотвратить неизбежное.—что оказалось встречено одобрительной улыбкой и положительным кивком темноволосой головы Михрибану-калфы, которую искренне порадовали душевные слова Селимие Хатун, вошедшей, сама того, не ведая в шаткое положение Баш Хасеки Санавбер Султан, чем и позволила калфе подвести итог их понимающему добродушному разговору: --Вот ты ответила на все, интересующие тебя и терзающие душу, вопросы вместе с сомнениями, Хатун!—свидетельницей которого стала, вышедшая к ним на встречу в сопровождении преданных рабынь, Михримах Султан, пришедшая в неописуемый восторг от сознания того, что её дражайшая невестка по имени Санавбер уже начала изрядно нервничать от понимания того, что ей готовится сильная соперница, способная, подвинуть её в сторону, вернее сказать в тень, благодаря чему, на лице Луноликой засияла коварная улыбка, с которой она важной походкой, уверенно приблизилась к путникам, мгновенно опомнившимся и почтительно ей поклонившимся. --Санавбер Султан правильно делает, что начала нервничать, переживая за хрупкость семейного счастья с моим дражайшим братом-Падишахом и за душевное благополучие, так как ты, действительно со дня на день отодвинешь её в тень, Селимие, ибо в гареме нет места любви со страстью! Султанской династии необходимы наследники мужского пола от разных рабынь, поэтому, как бы тяжело и невыносимо больно ни было, но лучше не привязываться душой и сердцем к Повелителю. Лучше привязываться к, рождённым от него, детям.—вразумительно произнесла она с нескрываемым хладнокровным равнодушием, чем ввела Селимие с Михрибану в состояние душевного ступора, во время которого они ошалело переглянулись между собой, не смея, произнести ни единого слова, чем воспользовалась Луноликая Султанша, отправившаяся к невестке для того, чтобы резко спустить её с романтических небес на грешную землю, вбив в хорошенькую золотоволосую голову отрезвляющие мысли о том, что Санавбер никогда не останется в жизни Селима единственной женщиной. Это гарем, а в нём нет места для верности вместе с чувством собственничества. И вот, Михримах Султан с царственной грацией пришла в покои к невестке в тот самый момент, когда юная девушка вместе с юным Падишахом уже сидели на парчовой тахте, расположенной у арочного окна, с огромной нежностью держась за руки и с пламенным обожанием смотря друг на друга, вели тихий душевный спокойный разговор о том, что, сколько бы наложниц ни было в султанской постели—они всего лишь будут для него хорошенькими утехами, не больше, с которыми его, кроме хальвета ничего не свяжет, благодаря чему Санавбер понимающе печально вздыхала и, отводя светлые голубые глаза на руки не произносила больше ни единого слова, да и они были, совершенно не нужны, а всё из-за того, что за девушку всё говорили её, полные невыносимого страдания глаза, отражающие безутешные мысли о том, что, вот и наступил конец их общему душевному благополучию с семейным счастьем. А чего, собственно она ожидала? Что Селим, забыв про гарем, отрешится от него и будет сохранять ей верность? Конечно, это было бы замечательно, но нельзя забывать о том, что он является Падишахом огромной многострадальной Османской Империи, имеющим большой гарем из редкостных многонациональных красавиц и умниц, которым необходимо его Высочайшее внимание, пусть не всем, но хотя бы некоторым. Вот только, что же остаётся ей? Смиренно сидеть в своих покоях и заниматься их детьми, воспитывая из них достойных во всех отношениях наследников? Пусть даже и так, но это очень нелегко, не говоря уже о том, что очень больно. --Хорошо, Селим! Раз уж мне лучше поостеречься и посвятить всю себя бережливому вынашиванию, а впоследствии благополучному рождению нашего нового Шехзаде, а возможно и, снова вместе с новой Султаншей, то пусть Нурбану, вновь станет твоей фавориткой, заменив меня на твоём жарком ложе, ведь она это заслужила, не говоря уже о том, что выстрадала!—печально вздыхая заключила с невыносимой душевной грустью в ясных серо-голубых глазах юная Баш Хасеки, пристально всматриваясь в ласковые голубые глаза дражайшего возлюбленного, чем заставила его погрузиться в противоречивые мысленные размышления о том, что он сам уже неоднократно об этом думал, но отчаянно боролся с собой из-за того, что искренне не желал причинять душевную боль дражайшей возлюбленной, которую трепетно любил и тщательно оберегал от всего, словно хрустальную вазу, благодаря чему, понимающе тяжело вздохнул и подытожил: --Хорошо, душа моя! Раз тебе будет так спокойнее, то с этой ночи, кроме четверга, так как это твой законный день, я буду проводить с Нурбану.—что напоминало стон невыносимого душевного измождения, не укрывшийся от внимания, почтительно брату поклонившейся, Михримах Султан, одобрительно произнёсшей лишь одно: --А я уже собиралась проводить с вами, мои дорогие, разъяснительно-вразумительную беседу о том, что тебе, Санавбер, не надо удержать возле себя нашего дражайшего Повелителя, теша себя вашей с ним безграничной любовью и заставлять его, зранить тебе верность, подобно прирученному заботливым хозяином, дикому льву, либо волку! Селим—Падишах и ради благополучия с надёжным будущим нашей многовековой Династии обязан, хочется ему того, либо нет, обзаводиться детьми от других наложниц, не говоря уже о том, что, деля с ними ночи. Понимаю, что тебе очень сильно больно от этого, но ничего не поделаешь! Таковы традиции. Смирись и сконцентрируйся на гареме и воспитании детей. Повелитель будет возвращаться к тебе тогда, когда того потребует его душа, ведь он безгранично любит и уважает тебя за взаимопонимание с поддержкой и мудрыми советами, которые ты даёшь ему каждый раз в тот момент, когда моему правящему брату необходимо разрешить спорный вопрос, либо принять государственно важное решение по спорной ситуации.—чем и привлекла к себе внимание венценосной возлюбленной четы, мгновенно ошалело переглянувшихся между собой и понимающе вздохнувших, что позволило им всем втроём продолжить вести душевный разговор, предварительно отправив Кёсем Хатун к Сюмбюлю-аге для того, чтобы он занялся приготовлениями Нурбану Хатун к сегодняшней ночи, что сделал юный Падишах, лично, прекрасно понимая, что это решение пришлось, очень сильно не по душе Михримах Султан, посчитавшей, что Нурбану Хатун, вовсе не та наложница, которую она бы хотела видеть, приближенной к нему, в связи с чем тяжело вздохнула, хотя и хорошо понимая, что её подопечная Селимие ещё не готова к тому, чтобы становиться фавориткой, так как ещё сегодня начала обучаться, из-за чего печально вздохнула и, не желая, больше мешать молодой султанской чете, почтительно откланялась, и пожелав им доброго вечера с ночью, ушла, глубоко погружённая в мрачную задумчивость о том, как бороться с Нурбану Хатун, провожаемая их одобрительным взглядом. И вот, когда за изящной спиной Луноликой Султанши девушками-рабынями-охранницами бесшумно закрылись створки тяжёлой дубовой двери, юная возлюбленная венценосная чета Султан Селим с Санавбер Султан немного выждали, после чего, незамедлительно продолжили вести душевный разговор, небрежно прерванный ими из-за внезапного прихода к ним Михримах Султан. Вернее, разговор продолжила юная Хасеки Санавбер, до сих пор погружённая в глубокий мрак задумчивости и мысленно оценивая вразумительные слова золовки, полные явной враждебности по отношению к ней и к Нурбану Хатун: --Михримах Султан не из тех, кто так легко отказывается от борьбы, Повелитель. Не сомневаюсь в том, что ей стало бы больше по душе, если бы ты сегодня пригласил к себе ни Нурбану Хатун, которую Султанша лютой ненавистью ненавидит, а её подопечную Селимие Хатун, совершенно не заботясь о том, что наложница только с сегодняшнего утра начала проходить обучение в дворцовой школе для потенциальных гёзде с икбаль, даже не успев ещё, толком, обвыкнуться в гареме и свыкнуться с мыслью, что она больше не знатная британская придворная юная дама, а бесправная рабыня-наложница Османского Падишаха.—чем, вновь завладела вниманием дражайшего возлюбленного, самозабвенно гладящего её сильными руками по изящным рукам, что приносило девушке несказанное удовольствие и вызывало приятный трепет, благодаря которому, она инстинктивно закрыла голубые глаза и измождённо вздохнула, а между тем, юный светловолосый Падишах понимающе вздохнул и, ласково улыбнувшись любимой жене, заверил её душевным тоном, в который вложил полную уверенность в себе вместе с душевным спокойствием: --Не думай о Михримах, Санавбер! Пусть она злится и обижается. Нурбану всё равно от этого: не жарко и не холодно, так как она уже неоднократно проходила через коварные и мстительные причуды моей сестрицы, прекрасно научившись за столько лет, выходить с царственным достоинством и невредимой.—что прозвучало даже с оттенком лёгкого добродушного юмора, заставившего юную беременную Баш Хасеки, дружелюбно улыбнуться в ответ, благодаря чему юный Падишах, одобрительно вздохнув, потянулся к, стоявшему на круглом низком столике, фарфоровому кувшину с прохладной водой и, взявшись за его тоненькую ручку, налил содержимое в серебряный кубок, который, незамедлительно поднёс к чувственным мягким губам и, залпом осушив его, чувствуя, при этом, прикованный к его действиям, заворожённый взгляд дражайшей возлюбленной, хорошенькое лицо которой оставалось бледным, плавно и медленно дотянулся до её сладостных, как ягоды спелой земляники, губам для того, чтобы самозабвенно забыться вместе с ней в их пламенной, но такой трепетной и нежной головокружительной страстной любви, перед чем юная девушка не смогла устоять и позволила дражайшему возлюбленному, увлечь её в неистовый омут их жарких, словно самая беспощадная пустыня в полуденный летний зной, поцелуев, инстинктивно обвив его мужественную мускулистую шею заботливыми ладонями, хотя и, внутренне продолжала, невыносимо сильно переживать из-за коварства Луноликой Султанши, которое та, непременно обрушит на неё несчастную, конечно, за Нурбану девушка совершенно не беспокоилась, но зато беспокоилась за себя и своё семейное с душевным благополучием, которое итак уже шаталось во все стороны, как ива на сильном ветру, при этом, не обращая никакого внимания на то, что за окном уже сгустились сумерки и постепенно начало темнеть. Что совсем нельзя было сказать о, закончивших на сегодня все свои занятия, наложницах, собравшихся в общей комнате для того, чтобы, беззаботно болтая друг с другом, сидя в, спонтанно образованных ими, группках, делиться впечатлениями об этом, насыщенном событиями, дне. Так и юная Селимие Хатун, сидящая на своём тюфяке, свёрнутом в рулетик для того, чтобы о него можно было легко облокотиться изящной стройной спиной, чуть слышно беседовала с подругами, среди которых была и Надя, которая, уже давно заметила возвращение подруги из покоев Баш Хасеки Санавбер, но из-за чрезмерной занятости, которой её загрузили калфы с агами, никак не нашла свободного времени для того, чтобы расспросить обо всём, но теперь у наложницы, наконец-то выркоилось свободное время, благодаря чему, она не захотела его тратить понапрасну и заинтересованно принялась расспрашивать. --Зачем тебя позвала к себе днём наша Султанша, Селимие? Чего она хотела от тебя?—задала она подруге первые два вопроса, тем-самым, заставив её, ненадолго отвлечься от ужина, которым в данную минуту, увлечённо и с огромным аппетитом занималась. --Просто захотела посмотреть на меня по внимательнее для того, чтобы оценить то, на сколько я ей опасна. Посмотрела и поняла, что, пока беспокоиться не о чем, да и рано!—отрешённо вздыхая, с полным безразличием ответила юная наложница, вернувшись к ужину, что продлилось ровно до тех пор, пока в общую комнату из хамама ни вернулась, облачённая в белоснежное парчовое платье, Нурбану Хатун, сияющая от огромного счастья из-за того, что горячо любимый мужчина, наконец-то, позвал её к себе в покои для того, чтобы они с неистовой страстью любили друг друга до самого рассвета, благодаря чему, её хорошенькое личико залилось румянцем лёгкого смущения, а сердце в соблазнительной груди колотилось так сильно, что готово было выскочить прочь, но, сумев, справиться с бурными чувствами, она обвела изумрудным доброжелательным взглядом всю просторную общую гаремную комнату и восторженно произнесла: --Я искренне желаю всем вам приятного аппетита, девушки! Сегодня меня не ждите и засыпайте без меня, так как сегодня мне предстоит уснуть в жарких объятиях нашего Повелителя, измождённая нашей с ним неистовой головокружительной страстью!—чем привлекла к себе всеобщее внимание, заставив, рабынь изумлённо, не говоря уже о том, что с явной завистью, начать переглядываться между собой, что-то бурно друг с другом обсуждая и бросая на счастливую избранницу колкие взгляды, до которых Нурбану уже не было никакого дела, а всё из-за того, что, в эту самую минуту, к ней подошёл кизляр-ага, крайне недовольный тем, что гарем, вновь превратился в, жужжащий без умолку, улей, благодаря чему, ему даже пришлось возмущённо воскликнуть: --Да, сколько можно, то! Всё болтают и болтают! Голова уже от вас всех болит! Хватит! Немедленно замолчали и продолжили ужинать!—после чего терпеливо дождался момента, когда, вновь всё смолкло и, воцарилась долгожданная тишина, что позволило ему, наконец-то, одобрительно оценить великолепный образ венецианки, благодаря чему, он положительно кивнул и, приказав: --Следуй за мной, Хатун! Незачем заставлять себя долго ждать Повелителю!—повёл, сопровождаемую младшими калфами с агами, Нурбану по, залитому, лёгким медным мерцанием от, горящего в настенных чугунных факелах, пламени, мраморному коридору по направлению к главным покоям, приготовлениями к ночи которых уже занимались рабыни со слугами, за работой которых внимательно наблюдали Искандер-бей вместе с ункяр-калфой Нигяр, куда, спустя пару минут с царственной грацией вошла, наконец-то Нурбану Хатун, решившая присоединиться к занятию рабынь. Вот только их увлекательное занятие продлилось не долго, а всё из-за того, что, в эту самую минуту, в свои покои вернулся юный Султан Селим, уже успевший, сходить в хамам, где облачился в тёмно-зелёную шёлковую пижаму свободного покроя и в такого же оттенка парчовый халат, но, не смотря на это всё, выглядел Повелитель каким-то уж, чрезмерно встревоженным, да и не удивительно, как показалось, стоявшей в почтительном поклоне, Нурбану Хатун, трепетное сердце которой, учащённо билось от, переполнявшей её всю, огромной радости из-за понимания того, что вот-вот, она вновь воссоединится с Селимом на жарком ложе головокружительной страсти, хотя и догадывалась о том, что все его мысли заняты одной лишь Санавбер Хатун—его дражайшей Баш Хасеки, тем-самым вызывая в венецианке жгучую ревность, которую она надёжно скрывала под маской добродушной улыбки, пока ни услышала, обращённые к ункяр-калфе, повелительные слова Искандер-бея, тоже стоявших в почтительном поклоне: --Нигяр-калфа, нам с вами пора оставить покои Повелителя, оставляя Его Величество наедине с наложницей!—произнесённые им чуть слышно, но при этом, очень мягко, что оказалось хорошо услышано главной гаремной калфой, уже год как, испытывающей искреннюю симпатию к нему, но, надёжно скрывающую истинные чувства, собственно, как и сам хранитель главных покоев, который, не говоря больше ни единого, наконец, вышел из покоев Повелителя, уводя за собой и ункяр-калфу, тем-самым, позволяя тому, остаться, наконец-то наедине с венецианской наложницей. И вот, когда за хранителем покоев с Нигяр-калфой закрылись тяжёлые створки широкой двери, Нурбану трепетно вздохнула и, получив, наконец, молчаливое позволение от юного Падишаха в виде одобрительного кивка светловолосой головы, медленно подошла ближе и, плавно опустившись перед юношей на одно колено, поцеловала подол его парчового халата с трепетным волнением, смиренно ожидая от него дальнейших действий, что продлилось недолго, ведь, в эту самую минуту, сияющий доброжелательной улыбкой, юный Падишах умилённо вздохнул: --Ты чудно выглядишь, Нурбану!—и, поставив одним лишь грациозным движением руки серебряный кубок, из которого ещё минуту тому назад пил освежающий ягодный шербет на прикроватную тумбочку, опустил руку вниз лишь для того, чтобы, крайне бережно взять Нурбану за аккуратно очерченный подбородок и, подняв её с колен, вдумчиво всмотрелся в бездонные изумрудные омуты глаз, что заставило молоденькую наложницу трепетно вздохнуть и, залившись румянцем, застенчиво признаться, словно на выдохе: --Я наряжалась специально для Вас, мой Повелитель!—чем, вновь вызвала у него добродушную ухмылку: --Ну, разумеется!—с которой он медленно дотянулся до её чувственных алых губ своими мягкими тёплыми губами и, самозабвенно завладев ими, неистово принялся целовать наложницу, хотя его ласки оказались очень холодными, не говоря уже о том, что какими-то, полными огромного душевного безразличия с отстранённостью. А между тем, находящаяся возле дражайшей сестры, Михрибану-калфа заметила, что та стала какой-то, уж очень бледной и чрезвычайно серьёзной, из-за чего калфа не на шутку встревожилась и обеспокоенно спросила: --Санавбер, у тебя всё хорошо? Может мне стоит позвать сюда акушерку.—чем и привлекла к себе внимание младшей сестры, мгновенно вышедшей из глубокой мрачной задумчивости, в которой пребывала до сих пор. Конечно, девушка одобрила, происходящий сейчас в главных покоях, хальвет Нурбану Хатун с Повелителем, но с другой стороны: сама мысль о том, что возлюбленный приятно проводит время с другой женщиной, сводила юную Баш Хасеки с ума, заставляя, переживать о том, как бы та ни увлекла Селима в любовные сети, заставив, забыть всех прочих женщин, что, вполне себе можно ожидать от хитрой Нурбану, которая уже один раз, хотя и в прошлом, вытеснила мысли о гаремных кумушках из жизни юного Селима, который без оглядки влюбился в венецианку так пламенно, что перестал на гарем обращать внимание, в связи с чем Санавбер печально вздохнула и, наконец, нарушив их и без того, чрезмерно затянувшееся, мрачное молчание, которое начало угнетать уже их обеих, доброжелательно улыбнулась заботливой средней сестре и заверила: --Ты напрасно беспокоишься обо мне, Михрибану. Со мной всё в порядке.—но такое её состояние оказалось обманчивым, ведь, в эту самую минуту, по-прежнему, продолжающую, сидеть на парчовом покрывале широкого ложа, затерявшись в плотных вуалях золотого газового и зелёного парчового балдахина, словно специально подобранного в тон парчовому шикарному платью мятного спокойного оттенка, в которое была облачена юная Баш Хасеки Санавбер пронзила такая невыносимая резкая боль в животе, что бедняжка, мгновенно согнулась пополам, а её очаровательное лицо исказилось от гримасой изнеможения с негодованием, приобретя ещё большую бледность, мысленно признавшись себе в том, что это всё результат её постоянной нервозности, вызванной этими несколькими днями невыносимого беспокойства за благополучие семейного счастья, а всё из-за неугомонной золовки, так и давящей на нервы своим стремлением к соблюдению гаремных правил ради рождения детей от других наложниц юного Падишаха и не приемлющую того, чтобы у Селима была лишь только одна возлюбленная, которую он мог бы трепетно любить, оберегать и хранить верность, а всё из-за того, что у самой семейная жизнь не удалась по той лишь причине, что Искандер-бей передумал связывать себя семейными узами, считая их самой главной помехой государственной службе. --Госпожа!—встревоженно воскликнула, пришедшая в покои к Баш Хасеки в роскошные покои, обсудить гаремные расходы и то, нельзя ли их немного урезать Нигяр-калфа, увидевшая то, как по шикарной парчовой юбке платья медленно расползается кровавое пятно, чем вызвала ещё большее ошеломление юной Султанши, потрясённо уставившейся на своих преданных калф, словно спрашивая их: «А, что со мной не так?»--пока случайно ни глянув на ноги, побледнела ещё больше, успев прокричать: --Срочно позовите лекаря!—после чего потеряла сознание, рухнув прямо на парчовое покрывало, из-за чего Михрибану-калфа, не дожидаясь того, пока полусонные и ошеломлённые рабыни, наконец растормашаться и начнут что-либо соображать, сама убежала в лазарет за акушеркой, мысленно молясь о том, чтобы им удалось спасти, находящегося в утробе её сестры, ребёнка, жизнь которого находилась под угрозой, во время чего и благодаря активным распоряжениям ункяр-калфы, оставшейся возле юной подопечной, служанки, наконец-то опомнились и принялись, крайне бережно переодевать Султаншу в шифоновую шёлковую ночную рубашку, предварительно приведя её в чувства, после чего юная Санавбер Султан уже удобно лежала в постели, пытаясь понять то, что с ней, вдруг такое произошло и почему у неё так невыносимо сильно болит живот, что продлилось до тех пор, пока в покои ни вошла главная дворцовая акушерка вместе с молодыми помощницами, мгновенно занявшаяся своей работой по спасению порфироносного ребёнка в тёплом ласковом чреве его матери, что позволило ункяр-калфе, незамедлительно отправиться к главным покоям для того, чтобы доложить обо всём Повелителю, посчитав, что здоровье его Баш Хасеки вместе с их ещё не родившимся малышом, куда важнее постельных утех с наложницей. И вот молоденькая ункяр-калфа уже стояла посреди мраморного коридора возле входа в главные покои, где к ней на встречу вышел хранитель покоев Падишаха Искандер-бей, которому она почтительно поклонилась и, ничего не скрывая, доложила: --Понимаю, что пришла не вовремя. Только Повелитель должен узнать о том, что у его дражайшей Баш Хасеки Санавбер Султан возникла угроза выкидыша. Сейчас Султаншей занимаются акушерки, пытаясь спасти её и малыша, так как у несчастной случилась большая кровопотеря. Выживет она, либо нет, известно лишь одному Аллаху.—чем потрясла до глубины души не только молодого хранителя главных покоев, но и, вышедшего к ним из покоев, юного Падишаха, который, вероятно почувствовав неладное, прервал хальвет и, приведя себя в благопристойный вид, захотел лично удостовериться в том, что с его дражайшей возлюбленной всё в порядке, так как на протяжении всего общения с Нурбану все его мысли витали вокруг милой Санавбер с их малышом у неё во чреве, в связи с чем никак не мог сконцентрироваться на постельных утехах, приведя все старания, хоть как-то доставить венецианке удовольствие увенчалось провалом, принёсшим наложнице одно лишь разочарование, хотя она не посмела произнести ни единого слова об этом. --Что ты такое говоришь, калфа? Как могло такое случиться?—с нескрываемой нервозностью, встревожено спросил у ункяр-калфы юный Падишах, пристально смотря на неё и не в силах поверить в то, что слышит, хорошо ощущая то, как бешено колотится в мужественной груди его разгорячённое сердце, каждый стук которого, эхом отдавался в его светловолосой голове, что оказалось хорошо понято ункяр-калфой Нигяр, внезапно встрепенувшейся и почтительно ему поклонившейся. --Вероятно, Султанша очень сильно перенервничала из-за появления в Вашем гареме Селимие Хатун, которую взяла под своё покровительство вместе с дрессировкой Михримах Султан, вот и получила последствия. Вы, же сами знаете о том, как сильно Санавбер Султан любит Вас и не желает ни с кем делить.—попыталась, как можно осторожнее, объяснить юному Падишаху главная калфа султанского гарема, чем вызвала у него понимающий измождённый вздох, с которым он незамедлительно собрался с мыслями и, оставив распоряжение ей: --Сопроводи Нурбану Хатун в хамам, а потом в покои для фавориток!—стремительно отправился в покои к дражайшей возлюбленной, с невыносимым отчаянием, мысленно взывая к Всевышнему, слёзно умоляя его, не отбирать у него милую Санавбер, которую юноша любит больше жизни, готовый даже к потери их малыша, что, конечно, тоже очень скорбно, но жизнь возлюбленной фаворитки, куда важнее, что оказалось хорошо понято калфой с хранителем покоев, проводившими Повелителя почтительным поклоном и взаимным тихим вздохом, во время чего они быстро переглянулись между собой, мысленно молясь о том, чтобы с Султаншей и дитя всё обошлось. А между тем, до сих пор находящаяся в постели горячо любимого Султана, Нурбану Хатун была погружена в глубокую мрачную задумчивость о том, почему Селим отнёсся к ней с ледяным безразличием и не довёл их приятное общение до логического завершения, благодаря чему в темноволосую голову лезли мрачные мысли: одна из которых была мрачнее другой, хотя и понимала одно, что ей ни в коем случае нельзя придираться к Падишаху, но вот к его законной возлюбленной жене… Неужели очаровательная юная Санавбер, тайно приколдовывает и опаивает мужа зельем, после которого у парня вся мужская сила исходит на «нет», что воспринялось венецианкой никак иначе, как за бред, из-за чего она измождённо вздохнула, что ни укрылось от внимания, вошедшей в главные покои, ункяр-калфы, которая бросила на рабыню краткий взгляд и приказала тоном, не терпящим никаких возражений: --Всё, Хатун, твой хальвет с Повелителем окончен! Он приказал мне, увести тебя в гарем немедленно, так что собирайся!—чем заставила ошеломлённую Нурбану, потрясённо уставиться на неё и, обмотавшись шёлковой золотистой простынёй, выбраться из постели и, приблизившись к главной калфе, ничего не понимая, спросить: --А, что такого важного случилось, раз Повелителю пришлось столь внезапно меня оставить, Нигяр-калфа?—что заставило калфу печально вздохнуть, но, помня об, смиренно ожидающей её ответа, наложнице, постепенно собраться с мыслями и, ничего не скрывая, ответить: --Сейчас у Санавбер Султан случился выкидыш, из-за чего она потеряла много крови, а уж выживет она, либо нет—одному Аллаху известно! Бедняжка очень измождена.—чем вызвала у Нурбану взаимный печальный вздох, что совсем нельзя было сказать о её изумрудных глазах, выражающих предательскую радость и тайную надежду на то, что ненавистная русинка всё-таки оставит этот грешный мир и уйдёт с пути её, венецианки по имени Нурбану, в связи с чем игриво улыбнулась и, не говоря больше ни единого слова, наконец, покинула главные покои и, сопровождаемая младшими калфами с агами, направилась обратно в гарем, провожаемая задумчивым взглядом хранителя покоев Искандера-бея, нутром чувствовавшего то, что венецианка так и не изменилась за всё это время. Пусть она и делает вид покорной неконфликтной овечки, но на самом деле—та ещё змея, жестокая, хитрая и очень коварная, удачно усыпившая в них всех бдительность, напоминая собой, уснувший вулкан, готовый нанести им сокрушительный беспощадный удар, от которого им всем станет очень плохо, от понимания чего, парень тяжело вздохнул и вернулся в свою коморку для того, чтобы лечь спать в ожидании известий из гарема о здоровье Баш Хасеки Санавбер Султан, мысленно молясь о её выздоровлении. Они даже не догадывались о том, что юный Падишах уже стремительно вошёл в просторные покои к дражайшей возлюбленной в тот самый момент, когда, уже завершившие работу, молодые акушерки заботливо укрывали юную Баш Хасеки тёплым шерстяным одеялом с молчаливого одобрения начальницы, которая, случайно заметив присутствие Падишаха, почтительно ему поклонилась и доложила, ничего не скрывая: --Можете не беспокоиться, Повелитель, жизни нашей Султанши ничего не угрожает, хотя она и потеряла много крови во время выкидыша, но жить и рожать ещё будет. Организм у неё крепкий.—что оказалось внимательно выслушано Падишахом, благодаря чему, он одобрительно кивнул и, глубоко погружённый в невыносимую душевную печаль, вызванную потерей их с милой Санавбер малыша, но искренне радовался тому, что она сама осталась жива, хотя и до сих пор, находилась в глубоком беспамятстве, но, независимо от этого, румянец постепенно возвращался к ней, собственно, как и она сама уже начала приходить в себя, о чём свидетельствовал её тихий измождённый тихий стон: --Селим!—чем привлекла к себе внимание дражайшего возлюбленного, мгновенно подошедшего к её постели и, осторожно сев на край, ласково принялся поглаживать возлюбленную по бархатистым румяным щекам и шелковистым золотистым волосам, хаотично разбросанным по мягкой подушке с шёлковой наволочкой. --Я здесь рядом с тобой, любовь моя.—заверил девушку юный Падишах, приветливо ей, при этом, улыбаясь, благодаря чему, юная Султанша почувствовала себя увереннее и в надёжных руках, но, чувствуя себя виноватой в том, что не смогла уберечь их малыша, тихо всхлипнула и, повинившись заплаканным тихим голосом: --Селим, прости меня за то, что не сумела уберечь нашего с тобой малыша.—не смогла больше себя сдерживать и дала волю горьким слезам, уткнувшись мокрым лицом в подушку и испытывая боль внизу плоского живота, что заставило, находящихся ещё здесь же в покоях, акушерок вместе с рабынями почувствовать себя, крайне неуютно, в связи с чем они постепенно начали расходиться. И вот, когда за последней из них, наконец-то закрылись створки широкой арочной двери, Селим понимающе печально вздохнул и душевно проговорил: --Не вини себя в утрате, Санавбер. Ты ни в чём не виновата. видимо, так стало угодно нашему Создателю.—при этом, продолжая, ласково гладить любимую по шелковистым волосам и нежно ей улыбаться, благодаря чему, юная девушка постепенно успокоилась и инстинктивно прижалась к его мужественной мускулистой груди, продолжая, нервно дрожать, что совсем нельзя было сказать о венценосном юноше, с неистовым жаром целующего её покрасневшее заплаканное лицо для того, чтобы осушить его от горьких слёз, продолжающих стекать из ясных голубых глаз по бархатистым румяным щекам тонкими прозрачными ручьями. Но, а, когда, наконец-то, над Османской Империей взошло солнце, окрасив всё вокруг в яркие золотисто-медные оттенки, благодаря чему, вся дворцовая челядь уже пробудилась и, приведя себя в благопристойный вид, приступила к выполнению своих прямых обязанностей, что нельзя было сказать о юной возлюбленной порфироносной супружеской паре, особенно о самом властелине, который, хотя и облачился в шикарные парчовые одежды тёмного оттенка, но отправляться на Совет Дивана, пока не спешил. Вместо этого, он, вновь находился в покоях дражайшей юной возлюбленной и, сидя на краю её широкой постели, где девушка до сих пор продолжала лежать, одетая в шёлковую светлую ночную рубашку с шифоновыми воздушными рукавами, сужающимися в плотную манжету, а всё из-за того, что ещё чувствовала невыносимую слабость после большой кровопотери из-за, перенесённого выкидыша, хорошо понимая, что жизнь не стоит на месте, а ей ничего другого не остаётся кроме, как найти в себе силы для того, чтобы смириться с утратой и продолжить дарить любовь с нежностью и заботой горячо любимому мужу, ласково поглаживающего её по руке и с огромной любовью улыбающегося возлюбленной, при этом, не обращая никакого внимания на, слепящие их и заставляющие, инстинктивно чихать и морщиться, яркие солнечные лучи. А всё из-за того, что пара вела друг с другом, едва уловимый слухом, тихий душевный разговор. Именно, в эту самую минуту, крайне бесшумно распахнулись створки широкой арочной двери, и в покои к невестке уверенной царственной походкой вошла, облачённая в шикарное парчовое тёмного зелёного оттенка платье с пышными шёлковыми рукавами, Михримах Султан, светлые волосы которой были подобраны к верху в изящную причёску, украшенную бриллиантовой короной с изумрудами, при этом хорошенькое лицо Луноликой госпожи озарялось воинственной улыбкой, а всё из-за того, что, узнав об истинной причине, случившегося у невестки, выкидыша, она пришла к Санавбер с целью, серьёзно с ней разобраться. --Доброе утро, брат!—почтительно поклонившись Селиму, приветливо произнесла она, бросив угрожающий взгляд на невестку, от чего той стало как-то, уж очень сильно не по себе, что оказалось замечено юношей, заставив его, незамедлительно сдержано вздохнуть и, царственно обернувшись, с нескрываемым недовольством посмотрел на старшую сестру и с оттенком лёгкого раздражения возмутился: --Да, какое оно доброе, Михримах?! Опомнись! Благодаря твоим интригам с затеей увлечь меня, воспитываемой тобой, наложницей по имени Селимие Хатун, моя милая Санавбер, едва этой ночью ни отдала Аллаху безгрешную душу, из-за чего теперь восстанавливается, постепенно. Только, отныне и на протяжении целого года главная дворцовая акушерка перед каждым нашим с моей Хасеки хальветом будет поить её противозачаточным зельем.—чем ввёл Султаншу солнца и луны в состояние лёгкого ошеломления, во время которого она бросила яростный взгляд на невестку, мысленно прошипев: «Бойся меня, Хатун, ибо напрасно ты перешла мне дорогу. Обо всём рассказав моему брату Падишаху!», а вслух произнесла с наигранной доброжелательностью: --Выздоравливай, Санавбер!—что оказалось принято юной Баш Хасеки и отвечено благодарственным грациозным кивком золотоволосой головы и чуть слышно выдохнула: --Спасибо, Султанша!—хотя внутри у неё всё бурлило и клокотало от, переполнявшего хрупкую трепетную душу, негодования с возмущением, которое юная девушка не стала высказывать вслух, считая, что ей лучше временно затаиться и выждать подходящего момента для осуществления мести, ведь, как говорится в народе: «Месть—такое блюдо, которое принято подавать и есть холодным!», благодаря чему юная девушка продолжила беззаботно беседовать с дражайшим возлюбленным, не обращая никакого внимания на, до сих пор находящуюся в её покоях, Михримах Султан, которая всё поняла и, сдержано вздохнув, ушла, отдав, сопровождающей её, калфе распоряжение, немедленно привести к ней Селимие Хатун. И вот, спустя несколько минут, облачённая в шёлковое платье нежного зеленовато-бирюзового оттенка с серебристым орнаментом, Селимие Хатун стояла в почтительном поклоне перед, царственно восседающей на парчовой тахте, покровительницей, которая находилась в глубокой мрачной задумчивости и, пока не замечала подопечную, что продлилось ровно до тех пор, пока внезапно, тяжело ни вздохнув, наконец, обратила внимание на наложницу и, одарив её доброжелательной улыбкой, любезно произнесла: --Вот пришёл и твой черёд стать фавориткой, Селимие! Хватит уже ходить в обычных гедиклис.—чем вызвала в девушке лёгкое недоумение, с которым она ошеломлённо уставилась на, стоявших возле неё в молчаливом смиренном ожидании новых распоряжений от Луноликой госпожи, Лалезар-калфу с Сюмбюлем-агой, мысленно признаваясь себе в том, что она, хотя морально и была полностью готова к трепетному сближению с юным Падишахом, но, вот готов ли он к тому, чтобы открыть двери в свои покои для принятия в них других наложниц, если учитывая то, что, проводит всё свободное от занятия государственными делами время с возлюбленной Санавбер Хасеки Султан, девушка не знала, благодаря чему понимающе вздохнула и, наконец, немного осмелев, осторожно осведомилась: --Госпожа, Вы уж великодушно простите свою самую преданную рабыню за дерзость, но позвольте узнать о том, не слишком ли рановато мы с вами торопим с моим сближением с Повелителем, учитывая то, что из-за выкидыша нашей Баш Баш Хасеки, он едва ни потерял её. Может, стоит немного выждать время, когда Его Величество сам будет готов принимать других наложниц.—чем заставила Султаншу солнца и луны испытать необычайную гордость за дражайшую подопечную, ведь душевными словами девушка проявляла искреннюю заботу о душевном благополучии их юного Падишаха, из-за чего Михримах Султан умилённо вздохнула и мудро рассудила: --Всё это, конечно благородно, Селимие, только, если мы и дальше будем выжидать подходящего момента, он так никогда и не наступит, а всё из-за того, что мой дражайший порфироносный брат Султан Селим слишком сильно любит свою Баш Хасеки, что никого не замечает!—чем ввела подопечную в ещё большее негодование, в мрачных мыслях убеждаясь неоднократно в том, что трепетные чувства юной правящей четы вызывают ярое отвращение у Михримах Султан, для которой они были чужды, либо заморожены, ведь иначе она бы ни начала активно предпринимать враждебные действия по разлучению Повелителя с его дражайшей юной возлюбленной, но ничего не стала больше высказывать Луноликой Султанше, вместо чего юная девушка почтительно откланялась и с молчаливого согласия своей влиятельной покровительницы, ушла обратно в гарем, сопровождаемая Лалезар-калфой и провожаемая, полным глубокой мрачной задумчивости, отрешённым взглядом Михримах Султан, мысли которой занимало то, как заставить Повелителя заметить её дражайшую очаровательную подопечную, но ничего не приходило в голову, благодаря которым она тяжело вздохнула и, слегка приподнимая пышную юбку шикарного платья, с царственной грацией вышла на балкон для того, чтобы подышать свежим воздухом. Но, а, когда она это сделала, её мгновенно окутало приятной прохладой, доносящейся с берегов Босфора, что было сравнимо лишь только с мягким шерстяным платком, заботливо наброшенным кем-то ей на изящные плечи, не говоря уже о лёгком ветре, затейливо играющим её роскошными светлыми локонами и складками великолепного платья, благодаря чему Султанша солнца и луны, не обращая на всё это никакого внимания, с царственной грацией, плавно приблизилась к мраморному баллюстрадному ограждению и, оперевшись ладонями о перекладину, вдумчиво принялась всматриваться в, озаряемый яркими золотыми солнечными лучами, дворцовый сад, по которому, в данную минуту, прогуливались её правящий брат Султан Селим хан вместе с дражайшей Баш Хасеки Санавбер, которой, вероятно стало намного лучше, либо девушке, просто надоело лежать в постели и сходить с ума от невыносимой скуки, не говоря уже о том, что решила себя не щадить, а наоборот, заставлять расхаживаться, в чём возлюбленную полностью поддерживал юный Султан, ведя с ней душевный разговор о Нурбану Хатун, которую уже, возможно, как о том гласят традиции, перевели на этаж и в покои для фавориток: --Не понимаю одного, что ей делать на этаже для фавориток, Санавбер, ведь между мной и Нурбану, так ничего и не успело произойти толком.—ничего не скрывая от возлюбленной, поделился с ней юноша, чем заставил её, незамедлительно ошалело уставиться на на внимательного собеседника, не в силах поверить в то, что слышит, хотя расспрашивать о подробностях не стала из-за высокой нравственности, скромности с благовоспитанностью, за что её и ценил, не говоря уже о том, что уважал юный Падишах, в связи с чем юная девушка понимающе вздохнула, мысленно вся ликуя от, переполнявшей её, искренней радости, ведь, если хорошенько подумать, то получилось так, как говорится в народе: «Было бы счастье, да несчастье помогло.», что продлилось ровно до тех пор, пока юная Санавбер случайно, ни взглянув в сторону величественного дворца, увидела, важно стоявшую на мраморном балконе роскошных покоев, принадлежащих ещё в прошлом году их, ныне покойной Достопочтенной Валиде Хюррем Султан, Михримах Султан, о чём чуть слышно предупредила возлюбленного с оттенком лёгкой настороженности: --Михримах Султан нас в покое не оставит, Селим, пока ни разлучит с помощью коварных интриг. Даже сейчас она стоит и, подобно ястребу, пристально наблюдает за нами с балкона.—чем заставила мужа инстинктивно, тоже приняться с нескрываемым недоумением смотреть на старшую сестру, которая, тоже, их заметив, презрительно фыркнула и, вспомнив о, стоявшем немного позади неё в смиренном ожидании новых распоряжений, кизляре-аге, загадочно ему улыбнулась и приказала: --Раздайте наложницам золото вместе со сладостями, Сюмбюль! Пусть они знают о том, что дражайшая Баш Хасеки нашего Повелителя Санавбер Султан постепенно поправляется после, перенесённых вечером выкидыша с большой кровопотерей, но, а вечером в покоях Властелина постарайся устроить весёлый праздник с музыкой и танцами, где выступит Селимие Хатун!—что оказалось, хорошо услышано кизляром-агой, незамедлительно расплывшегося в услужливой улыбке, не говоря уже о почтительном поклоне, который он отвесил Луноликой Султанше и с её молчаливого согласия в виде грациозного кивка головы, он ушёл, взяв с собой четыре тяжёлых мешка с золотыми монетами, провожаемый её доброжелательным взглядом с такой же улыбкой. Только Михримах Султан даже не догадывалась о том, что, в эту самую минуту, с увлекательной прогулки по дворцовому саду обратно во дворец вернулись, о чём-то чуть слышно беседующие друг с другом, Селим с Санавбер, обменивающиеся лёгкими добродушными шутками, что сопровождалось их беззаботным весёлым смехом, продлившимся ровно до тех пор, пока они ни услышали, доносящиеся откуда-то со стороны общей гаремной комнаты, восторженные девичьи голоса, провозгласящие пожелания о скорейшем выздоровлении Баш Хасеки, сопровождаемые звоном золотых монет при падении их на каменный пол, что натолкнуло юную возлюбленную венценосную пару на мысль о том, что возможно это именно Михримах Султан отдала слугам приказ о том, чтобы они раздавали наложницам золото. Конечно, с одной стороны, юной Хасеки Санавбер было до глубины души приятно подобное внимание золовки, но с другой стороны ещё больше, внутренне напрягало, ведь это означало, что, возможно золовка таким образом пытается подкупить рабынь, настраивая их против неё, законной жены Османского Падишаха, чего юная девушка не могла, да и не хотела допустить, в связи с чем тяжело вздохнула и, незамедлительно переглянувшись с дражайшим мужем, который полностью разделял её мнение, благодаря чему, наконец, вышел вместе с ней на мраморную площадку возле общей гаремной комнаты, где наложницы с восторженными восклицаниями собирали с каменного пола золотые монеты, бросаемые им с балкона стражниками, что продлилось ровно до тех пор, пока появление юной правящей четы ни заметил, внимательно за всем следящий, кизляр-ага, мгновенно расплывшийся в услужливой доброжелательной улыбке и почтительно поклонившийся им со словами: --повелитель! Султанша! Чем я могу быть Вам полезен?—чем мгновенно привлёк к себе внимание юной правящей четы, заставив их, выйти из глубокого мрака задумчивости, благодаря чему, юный Падишах, высказывая обоюдное согласие себя с дражайшей Санавбер, приказал тоном, не терпящим никаких возражений: --Немедленно прекратить весь этот балаган и вернуть всё золото Михримах Султан, ведь у девушек итак завтра состоится выплата жалования! Нечего их баловать! Мой дражайший брат Шехзаде Баязед ещё только вчера отбыл в военный поход, поэтому и до тех пор, пока он благополучно ни вернётся с победой, не будет никаких лишних трат! Скромнее надо жить!—что оказалось произнесено столь громко и во всеуслышание, из-за чего, огорчённые таким Высочайшим повелением, наложницы принялись ошеломлённо переглядываться между собой, но, не смея ослушаться, возвращали золото помощникам Сюмбюля-аги, которые под его бдительным контролем складывали их в бархатные мешочки рубинового оттенка, прекрасно понимая то, как недовольны рабыни, хорошо осознавшие, что между Михримах с Санавбер Султан возникла ссора в лице Селимие Хатун, ставшей между их дружбой, а это ещё раз доказывает им всем то, что Санавбер Султан на столько честолюбива, хотя и остаётся добросердечной и справедливой, но не смотря на это, ни за что не потерпит, направленных против неё, интриг, а значит в гареме, опять начнутся султанские выяснения отношений, в ходе которых рабыням плохо, как это уже случалось при Хюррем Султан, отважно воевавшей с сёстрами Султана Сулеймана и Валиде Айше-Хавсы. --Всё правильно, Сюмбюль-ага! В гареме девушки обязаны уважать и подчиняться лишь одной Правительнице, коевой с позволения Повелителя являюсь именно я!—доброжелательно улыбаясь кизляру-аге, с молчаливого согласия венценосного возлюбленного, морально поддерживающего её, любезно заключила юная Баш Хасеки, вновь погрузившаяся в глубокую мрачную задумчивость о том, как ей вернуть Нурбану Хатун её, чудом уцелевшего во время последней страшной эпидемии чумы, сына, то есть Шехзаде Мурада, о котором заботилась, крайне бережно так, словно пятилетний мальчик являлся её родным сыном, о чём неоднократно беседовала с горячо любимым мужем, но Султану Селиму не было никакого дела до фаворитки, заключив сегодня во время их прогулки по саду, когда Санавбер, вновь завела с ним этот, весьма важный для них душевный разговор: --Дети находятся в твоей компитенции, сердце моё, вот тебе и решать дальнейшую судьбу моего старшего сына с его матерью!—от воспоминания о чём из соблазнительной груди юной главной Хасеки вырвался новый измождённый вздох, а всё из-за того, что она хорошо понимала то, что, если она вернёт Нурбану её Шехзаде то это, вновь сделает венецианку Баш Хасеки, а значит, и без того уже изрядно шатающийся, султанат Санавбер с влиянием её в гареме, рухнет окончательно, а всё из-за Михримах Султан с её коварством, благодаря чему, вновь печально вздохнула и, не говоря больше ни единого слова, вместе с мужем прошла в детскую, где от преданной Кёсем Хатун узнала о том, что Шехзаде Мурад убежал в покои к матери, чем вызвала лёгкое ошеломление у венценосной четы. А между тем, уже находящаяся в скромных, расположенных на этаже для фавориток, покоях, Нурбану Хатун, одетая в в изящное парчовое с дополнением шёлка платье оттенка зелёного яблока, отрешённо сидела на бархатной тахте, озаряемая ярким золотым блеском от, дерзко проникающих сквозь позолоченную решётку арочного окна, солнечных лучей и глубоко погружённая в мрачную задумчивость о том, как ей вернуть к себе доверие с любовью юного Султана Селима, по которому молодая венецианка, уже изрядно скучала, благодаря чему, печально вздохнула, что ни укрылось от внимания, находящейся возле неё, ункяр-калфы, искренне сожалеющей о том, что такая молодая и очень красивая женщина, как Нурбану Хатун, вынужденно лишена Высочайшей любви с лаской, из-за чего понимающе, тяжело вздохнула и наставленчески произнесла: --Не переживайте и наберитесь терпения, госпожа, ибо скоро гнев Повелителя на вас постепенно ослабнет, и он, вновь начнёт принимать вас у себя, хотя уже можете быть спокойны в одном—ваш сыш Шехзаде Мурад жив и даже больше. Сама Санавбер Султан, ещё утром распорядилась вернуть вам Шехзаде и титул матери главного наследника, не говоря уже о том, что и те самые покои, которые вы потеряли, в ходе попадания в немилость к достопочтенной Хюррем Султан.—чем ввела новоиспечённую Султаншу в состояние лёгкого ошеломления, с которым Нурбану пристально принялась смотреть на ункяр-калфу, не в силах поверить в то, что слышит, при этом, хорошо ощущая то, как бешено колотится в груди её, истерзанное невыносимыми душевными страданиями, сердце, а из ясных изумрудных глаз по бархатистым щекам потекли слёзы искренней радости с восторгом, чем и воспользовались рабыни, бесшумно вошедшие в скромные покои к Султанше света и введя в них за руку маленького Шехзаде Мурада, благодаря чему, Нурбану едва ни лишилась чувств от, переполняющих её всю радостных эмоций, из-за чего Нурбану, не в силах больше совладать с собой, крепко обняла сына со словами, похожими на измождённый вздох: --Мурад, сынок!—за что получила от сына взаимное радостное восклицание, идущее из самых глубин детской души: --Мама!—благодаря чему, молодая Султанша пламенно расцеловала сына, не в силах до сих пор поверить в то, что они, наконец-то, снова вместе, из-за чего и не в силах больше сдерживать, душащий её, новый поток радостных слёз, дала им волю, мысленно признаваясь себе в том, что, как бы ни была велика её ненависть к проклятущей русинке, Нурбану, отныне ей обязана жизнью, ведь Санавбер ни только вытащила Мурада из цепких лап Чумы, заботливо ухаживая за ним во время болезни, рискуя собственной жизнью вместе со здоровьем, но и заменила ему мать, что отчётливо прочитывалось в изумрудных глазах Султанши в виде лёгкого негодования, с которым она вопросительно посмотрела на ункяр-калфу, словно спрашивая её: «Так, что Повелитель, снова вернул мне титулБаш Хасеки?» --Да, госпожа! Всё именно так, но благодарить в этом, вам необходимо Его главную Хасеки Санавбер Султан, ведь это именно, благодаря её непосредственному участию, Вы сейчас, вновь оказались на вершине. Цените это и никогда не забывайте, даруемую вам, милость, поэтому, хватит ссор, да и лучше подружитесь уже скорее с нашей добросердечной Султаншей.—словно, прочитав её мысли, мудро посоветовала Султанше Нигяр-калфа, почтительно ей поклонившись и заставив Нурбану Султан, инстинктивно одобрительно кивнуть и продолжить общаться с маленьким сыном, расспрашивая его о том, как к нему, всё это время относилась Санавбер Султан. За чем совершенно не заметила того, как в её покои, крайне бесшумно открылись деревянные створки арочной двери, и во внутрь с царственными грацией и величием вошла Михримах Султае, одетая в изящное фиолетово-синее шёлковое платье с парчовыми вставками и шифоном, лишь для того, чтобы насладиться жалким положением венецианской рабыни, которая даже не нужна их Повелителю, ведь иначе, он ни выставил бы её ночью, абсолютно голую из своих покоев ошеломлённую и разгорячённую, но неудовлетворённую. Вот только, какого же было удивление Султанши солнца и луны, когда она застала ненавистную венецианку, о чём-то беззаботно воркующую с пятилетним Престолонаследником Шехзаде Мурадом, получая от этого несказанное счастье вместе с восторгом, что пришлось, очень сильно не по нраву Михримах Султан, обрушившей весь свой праведный гнев на, ни в чём неповинную Нигяр-калфу, замершую в смиренном ожидании высочайших распоряжений и в почтительном поклоне: --Ну и, кто разрешил вам привести Шехзаде Мурада к его матери, Нигяр?—возмущалась Луноликая Султанша, готовая, отправить всех в Босфор, зашитыми в холщовые мешки немедленно, что оказалось хорошо понято главной калфой, из-за чего она измождённо вздохнула и, ничего не скрывая, доложила, так и не решаясь до сих пор, поднять голову на Султаншу: --Такое распоряжение отдала нам главная Хасеки Санавбер Султан, госпожа. Она действительно очень милосердна.—что Луноликая даже и не собиралась поддерживать, благодаря чему, она незамедлительно подала повелительный знак рабыням о том, чтобы они сию, же минуту и почтительно кланяясь, мягко подошли к счастливым матери с сыном и, не обращая никакого внимания на возмущённые высказывания Нурбану, забрали у неё плачущего сына и увели его прочь, но, а, когда за ними закрылась дверь, Михримах царственно подошла ко второй невестке, испытывая огромную неприязнь к ней вместе с желанием незамедлительной расправы над главной невесткой, окончательно отбившейся у неё от рук, благодаря чему, презрительно фыркнула с явной угрозой: --Будь осторожна, Нурбану, и никогда не смей путаться у меня на пути, иначе пожалеешь о том, что на свет родилась!—и, не говоря больше ни единого слова, царственно развернулась и ушла, провожаемая потрясённым взглядом венецианки с, находящейся рядом с ней, ункяр-калфой, мысленно намекающей на то, чтобы Нурбан вела себя благоразумно и не устраивала никаких склок в гареме. --Михримах Султан постепенно смирится и перестанет чинить Вам препятствия на пути к частым встречам с Шехзаде Мурадом, Султанша.—мудро заключила главная гаремная калфа, прекрасно понимая то, в каких расстроенных чувствах находится молоденькая Баш Хасеки, у которой опять забрали сына, но вот только, на этот раз ни за что, просто на пустом месте, лишь из-за того, что все дворцовые обитатели перестали подчиняться чрезмерному высокомерию Султанши солнца и луны, начавшей, постепенно терять своё влияние в гареме юного Падишаха. При этом, Султанша света вместе с Нигяр-калфой даже не догадывались о том, какая яростная буря, в данную минуту бушует в покоях главной Хасеки юного Падишаха, а там происходило вот что: узнавшая о том, что её горячо любимый правящий брат Султан Селим хан распорядился вернуть венецианской рабыне Шехзаде Мурада, а вместе с ним и титул Баш Хасеки, разъярённая до крайности, Михримах Султан ворвалась в покои к главной невестке и со словами праведного гнева: --Ах, ты лживая тварь, да как ты посмела плести против меня интриги?!—дала, ничего не понимающей, невестке звонкую пощёчину, эхом отозвавшуюся в её ушах и заставившую девушку, инстинктивно закрыв глаза, сдержано вздохнуть и начать потирать рукой, горящую от сильного удара, бархатистую щеку, уже, успев, догадаться о том, что Луноликая Султанша, вероятно, гневается на неё из-за того, что, возможно до неё дошло известие о том, что Повелитель приказал дражайшей сестре не вмешиваться в дела гарема, в связи с чем, почтительно поклонившись, с наигранной доброжелательностью улыбнулась и тем же тоном, заключила: --Если вы, Султанша, злитесь от того, что Повелитель приказал Вам не вмешиваться в дела управления главным гаремом по той лишь простой причине, что им я управляю, как и положено главной, вернее сказать законной жене, матери Его наследника, то мы с вами не смеем, осуждать или обсуждать Высочайшее повеление, да и к тому, же, Повелитель прав. В гареме должна быть одна правительница для сохранения в нём порядка, да и…—юная главная Хасеки не договорила лишь из-за того, что, разъярённая до крайности, Михримах Султан дала невестке новую звонкую пощёчину, за которой последовали ещё несколько, сопровождаясь, при этом, гневными высказываниями, плавно переходящими в истерический крик: --Да, как ты, жалкая рабыня, смеешь настраивать Повелителя против Его семьи?! Совсем стыд потеряла? Давно на фалаке не была? Я могу это легко устроить! Мне стоит лишь отдать приказ дворцовым стражникам, Санавбер! Знай это и не испытывай судьбу! А теперь пошла вон с глаз моих!—что оказалось, выдержано юной Санавбер Султан с царственным достоинством, в связи с чем, она понимающе тяжело вздохнула и, сохраняя всю доброжелательность, любезно произнесла: --Вижу, что вы так ничего и не поняли, Султанша, да и, войну друг с другом начала вовсе не я, а именно Вы тем, что принялись дрессировать и настраивать Селимие Хатун против меня, тем-самым, укорачивая ей жизнь. Пожалели бы бедняжку. Девушка, то, действительно очень способная, умная и преданная, не говоря уже о том, что не хочет быть ничьей марионеткой. Хотя, что вам известно о жалости? Она для вас неприемлема!—из-за чего Михримах Султан, вновь занесла над невесткой руку, намереваясь, опять ударить, как, в эту самую минуту, руку дражайшей сестры резко перехватил Султан Селим, вовремя вернувшийся в покои к горячо любимой после того, как проведал их общих детей. --Михримах, довольно!—отрезвляюще прикрикнул он на неё, чем заставил мгновенно опомниться и, почтительно поклонившись, отчаянно попыталась оправдаться, продолжая, обвинять во всём невестку: --Селим, да, как ты не понимаешь, что твоя Санавбер оказалась коварной интриганкой, притворившейся безгрешным ангелом, а теперь, дорвавшись до власти, показала нам своё истинное лицо!—чему юный Падишах не поверил ни единому слову старшей сестры и, грубо отбросив её руку в сторону, отрезвляюще произнёс: --Вообще-то, моя жена находится в своих законных покоях, поэтому, если уж кому из вас двоих и надо уйти, так это именно тебе, Михримах, да и Санавбер сказала тебе истинную правду о том, что для сохранения порядка в гареме, им необходимо управлять одному человеку, то есть ей!—чем ввёл сестру в ещё большее ошеломление, во время которого она, воинственно уставилась на брата и возмущённо воскликнула: --Селим, да как ты можешь говорить такое?! Я тебя не узнаю! Неужели ты во всём веришь этой русской рабыне?! Я твоя сестра, а она нам никто! Эта девка околдовала тебя!—но Селиму не было до сестры уже никакого дела по той лишь простой причине, что возлюбленная супружеская пара уже, вновь сидела на парчовом покрывале широкого ложа, с огромной нежностью держась за руки и с трепетной любовью смотря друг на друга, добровольно утопая в ласковой голубой бездне своих глаз, тем-самым, давая Михримах Султан понять о том, что она может быть свободна, и больше здесь не нужна, благодаря чему, Луноликая тяжело вздохнула и незамедлительно ушла. --Боюсь, что мы с вами, сейчас разбудили очень опасного монстра в лице Михримах Султан, Повелитель, ведь она ни перед чем не остановится, пока не отомстит нам!—печально вздыхая, констатировала юная главная Хасеки после того, как за Султаншей солнца и луны бесшумно закрылись створки арочной двери, при этом хорошо ощущая то, как предательски дрожит от невыносимого страха за их душевное благополучие, голос, а ясные голубые глаза, увлажнились от горьких слёз, готовых в любую минуту тонкими ручьями скатиться по бархатистым щекам, что ни укрылось от внимания юного Падишаха, всё это время ласково поглаживающего возлюбленную по рукам, смутно надеясь её, хоть немного утешить, благодаря чему, юноша понимающе тяжело вздохнул и с мрачной задумчивостью произнёс: --Не буду от тебя скрывать о том, что, если мою сестру очень сильно разозлить, то она ни перед чем не остановится, пока ни отомстит обидчику, но, по поводу нас с тобой можешь не тревожиться, душа моя. Она не причинит нам с тобой никакого вреда. Не посмеет.—чем вызвал у возлюбленной новый печальный вздох, во время которого она, внезапно и очень серьёзно произнесла, пристально смотря на любимого мужчину: --Отошли меня на время в старый дворец, Селим, а управляющей гаремом назначь Баш Хасеки Нурбану Султан! Может, после этого наша достопочтенная Михримах Султан, постепенно успокоится и забудется, а уж потом вернусь я так, что разлука наша будет совсем не долгой, любовь моя, да и ездить ко мне сможешь, хоть каждый день.—при этом, юная девушка совершенно не испытывала никакой боли от предстоящей разлуки, а всё из-за того, что она являлась призрачной, да и для отвода глаз вместе с усыплением бдительности у Михримах Султан, что оказалось хорошо услышано и понято юным Султаном, мысленно признавшимся себе в том, что его дражайшая возлюбленная, действительно очень умная женщина, да и ему уже не терпелось взглянуть на то, как станет беситься Михримах Султан при правлении его гаремом Нурбану, которую его дражайшая сестра, тоже терпеть не может, благодаря чему иронично ухмыльнулся и непоколебимо заключил: --А ты, я так понимаю, хорошо разбираешься в шахматных ходах, Санавбер, ведь такое твоё действие называется никак иначе, как самый, что ни на есть «гамбит»--позиция, в ходе которой проигрываешь малое, но лишь для того, чтобы выиграть большее.—чем заставил возлюбленную залиться румянцем смущения и, скромно опустив глаза, застенчиво улыбнулась и чуть слышно выдохнула: --Как вам будет угодно, о Султан моей жизни!—за что юноша добродушно посмеялся и, не говоря больше ни единого слова, решительно обнял дражайшую возлюбленную за изящный стройный стан и, завладев её сладкими, как дикий мёд, чувственными губами, поцеловал с неистовым пылом, при этом, самозабвенно играя её золотистыми шелковистыми спиральными локонами, испускающими головокружительный ягодный аромат.