Созвездие Зверя

Он оказался аккурат посреди гостиной фамильного поместья, мрачного, как его лицо. Сириус готов был спорить, его рожа сейчас настолько напряжена, что если кто-нибудь невольно на него взглянет, подумает, что этому парню явно свело живот после несвежего ужина из фахитос недельной давности. То ещё зрелище. Никого не было видно. На обычно пустующем столе стояло вино. Явно Шато Шеваль Блан 1947 года. Необычная трехлитровая бутыль вытянутой формы со слегка подпорченный временем и грузчиками бледной этикеткой, без каких-либо закусок к таким изыскам. Вот уж неожиданность! Приготовили ее уж точно не для Блэка, но он был бы не против раздавить бутылочку с мародерами, сидя в гостиной Гриффиндора. В просторной до неприличия комнате, в ней без преувеличений могла бы уместиться толпа человек в 30, особо не стесняя друг друга, было пусто. Темно-зеленые шторы с белыми пушистыми кисточками плотно задернуты, еле пропуская лучи заходящего солнца. Типичная привычка Блэков — раньше положенного зашторивать окна и зажигать вычурную люстру, на которую Вальбурга потратила целое состояние. К примеру, семейство среднестатистических волшебников могло бы прожить на эти галеоны целых полгода, если не больше, не ограничивая себя в покупках шмоток или хорошей еды и даже выпивки. А она разбрасывалась деньгами как обезумевшая. Каждую неделю в поместье появлялось новое эксклюзивное барахло. Сириус ненавидел это слово. Его даже произносить неприятно. И Бродяга был уверен, стоит выйти из гостиной, как он не узнает былой интерьер дома с этой ненормальной любовью Вальбурги к лишенным простоты вещам. Лучше бы пожертвовала хотя бы половину того состояния, что разлетается на ее капризы той же больнице имени Святого Мунго или приюту. По дороге к своей комнате, Блэк рассматривал, как и ожидалось, обновки в виде мраморной статуи какой-то нелицеприятной тетки метра под два, мелкой вазы с цветастыми вырви-глаз узорами, картин с непонятной, кажется даже самым извращённым ценителям искусства, экспрессией. И что она в этом находила? Мать уж точно приглашала на званный ужин круг избранных, а на деле скучнейших, волшебников и томным голосом рассказывала, как выкупила очередную безвкусную шмотку на блядском аукционе в Париже. О Сириусе она никогда не говорила с такой гордостью и даже любовью. Она вообще не упоминала о нем. Да хер с ней. Главное, что он не наткнулся на нее по пути и то ладно. В его обители все осталось по-старому. Разве что, было заметно, что Кричер скрупулёзно избавлялся от слоя пыли раз в неделю. Он даже умудрился почистить его старые ботинки, которые Сириус закинул на самый верх шкафа от грязи. Блэк скинул чемодан около кровати и улёгся, свесив ноги на пол. Эта комната разительно отличалась ото всех, что были в этом проклятом доме. Она была гораздо светлее, на подоконнике даже стоял кактус, который Блэк притащил только чтобы позлить Вальбургу, которая ненавидела комнатные растения. На деле, она просто не умела за ними ухаживать. Как, собственно, и за детьми. Он уставился в выбеленный потолок, прикидывая сколько времени ему придется провести в поместье. Только прибыл, а уже хочется свалить. Мать злилась настолько, что даже не вышла встретить сына, хотя она точно знала, что он тут. В доме слаженно работала система оповещения на случай, если на ее драгоценные цацки позарятся воры. Хотя, пробираясь сюда вот так, без шума и сухого «привет», он действительно чувствовал себя вором. Короткий хлопок раздался прямо перед кроватью. Блэк даже не шелохнулся, он знал, что именно с таким звуком появляется домовой эльф. Тот стоял гордо расправив плечи и вздернув свисающий к губам бородавчатый нос. Истинно Блэковская манера. — Добро пожаловать домой, молодой господин, — протянул он не без брезгливости взглянув на маггловкую одежду, что была на Сириусе, — уважаемая Миссис Блэк ждёт нас внизу не позднее, чем через пять минут. Форма одежды, — нарочито подчеркнул Кричер, — официальная. — И тебе привет, дружище. — отозвался Блэк, поворачиваясь на бок. — Можешь передать, что спущусь я вовремя. — Как будет велено, господин. Эльф не был многословен и тут же испарился, словно его и не было. Этот домовик уж точно отличался от своих собратьев. Он ухитрился перенять от хозяев их худшие аристократичные манеры и обращался ко всем сугубо деловым языком, как любила маменька. Что ж, знатно он ей подлизал. Та, разве что, не ссалась от восторга и кичилась эльфом, словно своей любимой побрякушкой. Он стал одним из предметов интерьера поместья, чего Сириус решительно не понимал. Эльф есть эльф. Он с детства привык воспринимать их как прислугу, которая молча, без помпезности выполняет работу по дому и старается не попадаться на глаза хозяев лишний раз. Женщина даже обустроила ему жилище около своей спальни. Вот уж нелепица. Сириус со вздохом сожаления поднялся. Не успел и чертовых десяти минут провести в доме, а его вызывают. Покой ему только снился, особенно тут. Он ещё раз окинул комнату взглядом и засунув за ремень палочку, отправился вниз, как на плаху. Вальбурга властно восседала за столом. Уже знакомое вино искрились в изящном фужере на тонкой ножке. На толстобоких стенках бокала образовался иней, придавая темно красной жидкости матовый оттенок. Она любила охлаждённый алкоголь. И никогда не надиралась без повода, который так удачно оказался перед ее носом и стоял в 150 дюймах от матери, засунув руки в карманы джинс. — Ты одет не по форме. — заметила она, крутя в руках бокал, — я же велела переодеться. — Вы не дали мне времени. — Сириус старался не напирать с самого начала, хотя уже начинал заводиться от этого наигранно спокойного тона. В ее глазах все равно плескалась ненависть и он видел ее всю свою жизнь. Так к чему скрывать такие очевидные факты? Пора было выложить все карты на стол и покончить с этим. — Я дала тебе жизнь. — она даже не смотрела на него, — этого должно быть достаточно для того, чтобы ты неукоснительно слушался. — Маменька, — через месяц я стану совершеннолетним волшебником, к чему это все. — ему нетерпелось пересечь эту черту и вырваться из отчего дома. И пусть идти было некуда, рядом всегда Джеймс и его предложение пожить немного у его родителей. На крайний случай Сириус не преминул бы им воспользоваться. — Да как ты смеешь! — она хлопнула по столу расправленной ладонью. Кольца, украшающие пальцы звучно ударились о деревянную поверхность. Сириус промолчал. Всего месяц терпения и он просто укатит на своем байке в закат. Без сикля в кармане, под громкие крики Вальбурги и с совершенно свободной душой. — Ты просто жалкий паразит, присосавшийся к нашей семье. — она аккуратно отпила вино и цокнула языком, — уж я сделаю все, чтобы ты остался без наследства и твое имя никогда больше не звучало рядом с фамилией Блэк. Вот как. Она уже и за семью его не считает. Что ж, этого стоило ожидать. Если уж на то пошло, то и он называл ее матерью только по дурацкой привычке, которую всё ещё не мог вытеснить из головы. Это было слово, которое нисколько для него не значит. Если для остальных «мама» было чем-то уютным, с запахом домашней еды и поцелуями в лоб на ночь, то для Блэка это лишь четыре буквы, которые отдавали горечью и болью, когда он ворочал из на языке. — За что вы меня так ненавидите? — совершенно неожиданно для него этот вопрос все же вырвался. Сколько раз он порывался задать его? Сотни, может тысячи. Он всегда комом застревал в глотке, оставаясь на подкорке сознания невысказанным криком отчаяния. И каждый чертов раз этот вопрос приходилось сглатывать, надеясь когда-нибудь все-таки узнать правду. — О, ты действительно хочешь знать? — идеальную осанку немного повело, женщина откинулась на мягкую спинку стула, постукивая пальцами по столу. — Ты выделяешься. Слишком самонадеян и не умеешь вести себя в обществе, сколько бы мы не прививали тебе этого. Бунтуешь, вытворяешь непотребства, порочишь имя семьи. До сих пор не могу понять, как у МЕНЯ мог родиться такой кретин. — она прижала ладонь ко лбу, — поступил на Гриффиндор и тут отличился, ломая многовековую историю Блэк. Так сложно было пойти на Слизерин? Хоть этим мог бы отплатить нам за все, что мы для тебя сделали. Где-то в районе грудной клетки заклокотала злость, заставляя ее раздуваться болью в ребрах. Да кого вообще парит поступление на гребанные факультеты и прочая чушь в этом роде? — Черта с два! — внутри него словно бы что-то лопнуло. Не то тонкая нить, не то испещренные трещинами стенки сосуда с терпением. Сириус повысил голос, вибрация которого разносилась по залу, отдавая эхом, — это все оправдания. С самого моего рождения и по сей день в вас не было ни грамма любви ко мне. Вы только и делали, что отгоняли меня от себя, словно шелудивого пса с помойки. Ни разу не сказали ничего хоть приблизительно похожего слова одобрения или похвалы. Ни разу в этой жизни вы не обняли меня искренне. Только на идиотских приемах в доме Лестрейндж больно хватали за плечи цепкими пальцами, продавливая кожу до синяков, чтобы я не сболтнул чего лишнего! Думаете, я вел себя как придурок просто так? Да я просил вашей чертовой любви, просил хоть немного признания, чуть-чуть гребаной нежности, но даже интонация вашего голоса не менялась. Вы сломали меня! Это сделали вы, маменька. С вашей подачи я не такой как все и мне приходится выпрашивать, добиваться любви окружающих, потому что я всегда думаю, что недостоин ее. Потому что я из кожи вон лезу, чтобы быть на виду и не могу оставаться в одиночестве! Я — плод вашего труда и ваше неудавшееся создание. И вы всегда будете об этом помнить. Я ваша плоть и кровь, избавившись от моего изображения на семейном древе, вы не замоете это пятно хлоркой, оно останется с вами и в вас. Накопленная за года желчь выливалась наружу уже против воли, но Сириус не мог остановиться. Он чувствовал, как выплёвывает каждое слово, будто оно вот-вот отравит его своим ядом. Ему нечего терять. Только что эта женщина растоптал его последнюю надежду на хоть какие-нибудь взаимоотношения с ней и ее идеальной семьёй. Растоптала и посыпала могильной землёй, отрезая путь назад. Струйка пота скатилась с виска, хотя в доме было достаточно прохладно, ладони запотели и ему пришлось обтереть их о футболку. Тело Блэка пробивала мелкая дрожь, каждый мускул напрягся, словно бы он пытался вырваться из сетей. Ногти нещадно впились в ладони, оставляя на ней розовеющие отметины. Да и черт бы с ними. — Я сам уже не желаю быть Блэком! Я не хочу иметь с вами ничего общего, ни фамилию, ни воспоминания, ни родословную. Вы всю жизнь добивались этого. Можете поаплодировать себе, вы своего добились. Я ухожу. Навсегда. Не смею больше мозолить ваши глаза своим присутствием. Считайте, у вас теперь лишь один сын. Пусть получает наследство, пусть будет примерным, пусть будет любимым. Не ломайте и его, как меня. Пусть хоть он в этом проклятом доме будет счастлив. Сириус быстро развернулся на каблуках мартинсов и зашагал в сторону выхода. Последнее, что он успел заметить — удивление, сковавшее лицо Вальбурги, что редко с ней случалось. Ему не хотелось забирать вещи, не хотелось больше и секунды проводить в этом месте, которое уже в печёнке сидело. Не хотелось говорить ещё что-либо. Нужно было поскорее валить, пока мать не опомнилась от шока. Он ещё никогда так дерзко с ней не разговаривал. Никогда не перечил ее словами, пытаясь быть «хорошим сыном» стоически выносил всю ту дрянь, которую она вытворяла с ним. С него, блядь, хватит. Он избавляется от привязанности к ней, перерезая и так натянутый канат острым ножом. Рано или поздно это бы все равно случилось. — Коллопортус! За спиной послышался гневный вскрик матери. Заклинание ударило прямиком в дверь, закрывая ее. Сириус на автомате подёргал золотую ручку. Та не поддавалась. Не оборачиваясь, он потянулся к волшебной палочке. В висках пульсировала боль, заставляя его морщиться. На кой черт она заперла дверь? Не высказала все, что о нем думает? Хочет в очередной раз протаскать его на хуях и влепить пощёчину? Ну уж нет. Он больше позволить делать это с собой было не в его силах. — Эверте Статум! В спину Сириуса врезалось что-то невидимое. Словно бы огромная рука с остервенением с размаху ударила его да так, что он подлетел, делая переворот в воздухе и приземлился аккурат на мраморную плитку, ударяясь подбородком. Зубы клацнули друг о друга. Звук крошащегося песка всё ещё стоял в ушах. Скривившись от боли, он сел, пытаясь унять сбившееся дыхание. Привкус солоноватой крови опалил язык. С кривой усмешкой, он сплюнул на пол алую слюну, покосившись на Вальбургу, чье лицо исказилось гневом. — Решила добить меня? — Экспеллиармус! — истерические нотки в голосе все росли, что означало, что она окончательно съехала с катушек. Липкий страх пробрал Сириуса, когда он увидел, как его палочка — единственная надежда на спасение, — упала в ее тонкую руку. Женщина рассмеялась, смеряя его победоносным взглядом. Глаза горели нездоровым огнем, в них читалась неподдельная угроза. Желудок неминуемо свело спазмом и он бы честно слово проблевался, да было бы чем. Сейчас из его желудка может извернуться разве что жёлтоватая зловонная желчь. — Думал уйти просто так, наговорив мне все это, сучий потрох? — ее глаза расширились, словно вот-вот выкатятся из орбит. Сириус готов был поклясться, он видел, как мелкая сетка лопнувших капилляров расползается по глазным яблокам вплоть до темной радужки. — Какого черта тебе ещё надо? — он уже просто физически не мог называть мать на вы. Она не была достойна таких почестей. Дрожащей рукой он утёр с подбородка, на котором уже наверняка начинал наливаться синяк, вязкую струю крови. — Чего мне надо? — она издевательски приложила указательный палец к губам, — для начала ты извинишься стоя на коленях. Как подобает, чтобы я поверила. Его мать сумасшедшая. Окончательно и бесповоротно. Он давно замечал за ней странности в поведении, но не придавал этому особого значения и уж точно не думал, что она когда-нибудь атакует его боевыми заклинаниями как чертова гиена, в пину. Не думал, что это будет так чертовски больно, что ему отчаянно захочется ответить ей одним из непростительных. Туман гнева пеленой опускался на глаза, застилал все вокруг, удушливо впивался в глотку, вырывая из нее хрипы. Жгучее чувство небывалой злости накрывало тело роем мурашек. Она сломала его. И продолжала это делать сейчас. Он оглянулся в поисках чего-нибудь, что можно запустить в голову этой суке. Вокруг лишь куски цельного мрамора под его задницей, что холодил кожу через толстую джинсовую ткань, да стулья, идеально ровно расставленные вокруг стола. Будь у него волшебная палочка, он бы с удовольствием зарядил в нее авадой и будь что будет. Азкабан? Да пожалуйста! Смертный приговор? Без проблем! Он умер бы с чистой совестью и улыбкой на устах. Это станет лучшим днём в его жизни. А если бы кто-то позволил ему появиться на похоронах Вальбурги, он бы смачно харкнул на ее свежую могилу, окропляя влажную землю пропитанной никотином слюной. — Не стану я извиняться. — рыкнул Блэк, поднимаясь на ватные ноги. Они еле держали его, грозясь сломаться под весом, который, казалось в сто крат увеличился. Под надменным взглядом матери, он пошарился в кармане, выуживая оттуда пачку сигарет. Засунул одну меж зубами и поджёг зажигалкой, с удовольствием затягиваясь. Лёгкие ощутимо обожгло, привкус крови смешался с горечью табака. Он выдохнул сизую струю дыма в сторону Вальбурги, которая с омерзением наблюдала за ним. Пальцы ее рук побледнели под натиском, она сжимала палочку, все ещё не сводя ее с сына. Все ещё сидя на стуле, было видно, как она готова в любую секунду готова была сорваться с места и осыпать тело Бродяги градом ударов. — Ещё вопросы ко мне есть или разойдемся по-хорошему? — прохрипел Сириус, не прерывая зрительного контакта. Он больше не тот щенок, который поджав хвост прятался от нее по углам поместья. И он готов был ответить за свои слова, которые принесли столько облегчения. — Какая же ты тварь, — женщина приподняла подбородок и отмахнулась от запаха крепкого табака, — лучше бы тебе вообще было не появляться на свет. Мне следовало избавиться от тебя ещё во младенчестве. Я так этого хотела, — она покачала головой, подтверждая свои слова, — когда ты вечно орал, как резанный, мне хотелось придушить тебя голыми руками, утопить в ванной, заморить голодом, живьём закопать, лишь бы не слышать этот мерзкий писк. — Вперёд, я в твоём распоряжении. — он еле доковылял до стола, опираясь о него руками и перенося на них вес, — только вот я не собираюсь сдаваться, смотри сама не нарвись. Блэк был предельно серьёзен. Мышцы сводило лёгкими судорогами, словно бы они были готовы к поединку, драке, к убийству, черт возьми. Адреналин стучал по перепонкам биением сердца. Бой так бой и не важно против кулаков или палочки, он все равно был безоружен. Он будет цепляться за жизнь крошащимися зубами до последнего. До агонии и последующей за ней смерти. — Уж я-то научу тебя манерам, мелкий ублюдок! — она скривила рот в паскудной улыбке, приподнимаясь изо стола и направляя на него волшебную палочку, — Круциатус!