Созвездие Зверя

Сириус сжал в ладони небольшую металлическую подвеску, которая словно бы по-настоящему грела. Не как пламя разбушевавшегося костра. Не как зимний пуховик, от которого Блэк не отказался бы сейчас, продрогнув на леденящем ветре. Он прогревал где-то под ребрами, просачиваясь меж них, забирался прямиком в сердце, что перегоняло тепло по венам. Ему захотелось ещё раз поближе рассмотреть платинового волка, что выл на луну, задрав голову. В свете набирающей силы луны он выглядел даже лучше, чем при «Люмосе». Все детали совпадали с его рисунком, который он нацарапал на стене хижины, по-глупости поддавшись щемящей нежности однажды. Он надеялся, что Люпин ещё не скоро его обнаружит. Всё-таки выдающимися способностями художника Блэк никогда не обладал, несмотря на то, что Вальбурга нанимала именитых репетиторов сыну, когда тому было пять. Те с чопорным выражением лица учили его рисовать пейзажи, что выходили из рук вон плохо. — Спасибо за подарок, Реми. — Сириус улыбнулся, поглядывая на слегка покрасневшие от мороза щеки оборотня. — Не за что. — он переступил с ноги на ногу, поежившись от захлестнувшего ветра. Дарить подарки всегда было приятнее, чем получать, это Сириус знал точно. Когда ты получаешь — черт его знает как себя вести. К примеру сегодня, ему приходилось приторно улыбаться всем, кто ни с того ни с сего решил порадовать именинника всякими безделушками и сластями. Девчонки чуть ли не в стайки сбивались, вылавливая его в коридорах Хогвартса. Марта вручила ему кекс. Судя по всему, собственного приготовления. Иначе как можно было объяснить, что он был похож на кучу первосортного дерьма, щедро политого розовой глазурью с разномастной присыпкой? Есть он его не рискнул. А вот Хвост оказался не то слишком голодным, не то слишком тупым, раз решился на этот подвиг. К вечеру его здорово прополоскало да так, что бедняге пришлось отпроситься с Изучения Древних Рун. Сириус усмехнулся, вспомнив, как Хвост самоотверженно блевал на доску, где не успел записать последнюю руну Дагаз. Профессору не хватило и трёх очищающих, а в аудитории витал отвратительный запах тухлых яиц. Остальные подарки были чем-то вроде идиотских записок воздыхательниц, которые благополучно покоились в правом кармане мантии. Он мог с уверенностью сказать что там было написано. Особенно в конце, когда изливания о чувствах завершались, плавно перетекая в предложение свидания. Ещё один смешок. Разве что этот вышел печальным. Знали бы они кто Сириус на самом деле, носились бы с ним, обхаживали так? Сколько угодно процентов, что нет. Нихуя. Что Шерон, что Линда, что Трейси и ещё десяток имён, которые ему и перечислять не хотелось покупались лишь на его блядскую фамилию. Знали бы эти дурочки, на что только могли обречь себя. Как-то профессор Слизнорт упомянул, что Сириус очень удачный вариант для «респектабельного брака», каким пытались разжиться все более-менее хитрые девушки. Да и кому бы не хотелось оказаться как у Мерлина за пазухой, выскочив замуж за Блэка, который собрал в себе все черты идеального мужа: красив, умён, с хорошими манерами, с фамилией, которая обеспечит положение в обществе и безбедное существование многим поколениям вперёд. Пока ни одного слуха о его изгнании из семьи не успело просочиться в Хогвартс, разрушая великолепную картину жизни Сириуса в глазах всех особенно пылких поклонниц. Да только он был уверен, продлится это совсем недолго. Назревала буря, Бродяга не чувствовал — знал. Пожалуй, он слишком привык к повышенному вниманию к своей персоне, несмотря на то, что его то и дело досаждали томные вздохи и перешептывания, прилетающие в спину. И ему не хотелось расставаться со всем этим. Думалось, что все восхищения пройдут сразу, как студентки узнают и том, что он теперь никто. В прямом смысле этого слова. Без рода. Без денег. Без идей о том, как жить дальше. Все равно что подобрать на улице бродячего, пса хер разберешь какой породы. И тогда его прикрытие падёт ниц. Следом узнают, что он гей. Что любит члены, а не мять грудь, как это делают остальные. И тогда конец всему. — Он мне очень понравился, — признался Блэк, пряча подвеску в ладони снова, — не ожидал что это будет подобием тех каракуль на стене. Мне за них до сих пор стыдно. — В тот день я разозлился и испортил рисунок. — Люпин шмыгнул носом, начинающаяся простуда наступала ему на пятки, пора бы наведаться к Поппи за снадобьем, да только не хотелось покидать восточный сад, куда они выбрались с Бродягой. — Считай это извинением. — Испортил? — в такое не верилось, вечно спокойный Ремус просто не был способен на разрушения, если конечно не бесновался в обличии оборотня. — Я залил его пивом, а потом пнул. — казалось, Люпин затрет щеки до дыр в попытке скрыть смущение. На кой черт он вообще ляпнул что-то про тот треклятый рисунок? Про тот день вообще? Он в настоящем замешательстве. Оно уже распространилось на все аспекты его никчемной жизни и выкурить их не представлялось возможным. В замешательстве от того, что он без подготовки или прочей хуйни стал оборотнем. В замешательстве от того, что эмоции почему-то в последнее время стали брать верх над разумом. В замешательстве от того, что вытворял с Сириусом. Кажется, единственная постоянная в его переменной судьбе это замешательство. Такая точка, к которой всегда можно вернуться. И сразу же сойти с ума. С подарком были проблемы. Большие, блядь, проблемы. Совершеннолетие это вам не шутки. Это памятная дата. Значит и подарок должен быть таким, какой во век не забудешь. Даже если пару раз хорошенько приложат «Обливиэйтом». На деле все оказалось труднее. Обливиэйт хотелось наложить на самого себя, чтобы уже прекратить путаться в своих мыслях. Чтобы в голове стало чище, чем в снегах Антарктиды. Жалких запасов сиклей едва ли хватало на французские духи, которых у Сириуса и так был полон шкаф. Одежда ему и подавно не нужна. У Блэка было все, если не больше. Хотя, с этим можно бы и поспорить, пока не решён вопрос с его семьёй, с правом наследства и прочим дерьмом. Ремусу этого не грозило. Максимум что ему достанется от отца — обветшалая лачуга, именуемая домом с парой комнат и просторной кухней. Не так уж и плохо. Все прошлые выходные он потратил на безрезультатные поиски подарка, обошел вдоль и поперек весь Хогсмид, заглянул в каждый магазин, осмотрел все товары. Ничто из увиденного не вызывало того восторга, который ожидал Люпин. Вспомнив про рисунок, захотелось запечатлеть его не только на стене хижины, которую наверняка скоро разрушат. Мусоля на языке имя Блэка, он осознал, что то по-настоящему звёздное. Звезда. Созвездие. Целая, блядь, вселенная в центре которой гребанный Сириус. Пора бы внести уточнение, что эта вселенная — его, Ремуса собственная. И ее хотелось заботливо уложить к ногам причины его задумчивости, которая, кажется, ничуть не была расстроена его ревностью. — Ты настоящий бунтарь, Реми, — рассмеялся Сириус, укладывая руку на его плечо. Лунатик придвинулся немного ближе. — Я настоящий идиот, Сириус. Чтобы вспылить из-за такой чуши нужно быть конченым кретином. — он почувствовал, как Блэк завозился, выуживая из кармана толстую пачку письм в даже не распечатанных конвертах. — Из-за этого, надеюсь, не будешь пинать несчастные стены и обливать все что под руку попадется пивом? — Сириус отсалютовал ему конвертами, скинул их на землю, покрывшуюся инеем и тихонько шепнул, наводя палочку — Инсендио! Не в меру яркое пламя охватило разноцветную бумагу, сжирая ее подчистую. Гарь, едким дымом поднималась вверх. Видимо, кто-то из девчонок умудрился запихать в письмо что-то пластмассовое. — Зачем ты с ними так? — не сказать, что ему не было приятно видеть, как Сириус уничтожает подарки от воздыхательниц. Это было странное чувство. Неизвестное до этого момента. Словно бы он самостоятельно взобрался на высокую гору, прошел тысячи миль без отдыха. Это была победа. Но совесть упорно твердила, что это неправильно. Неправильно сжигать чужие письма. Неправильно так беззастенчиво жаться к парню. Неправильно убеждать себя в том, что Блэк делает это ради него, а не от того, что ему просто осточертела эта слепая симпатия многих, если не всех. — Когда я был маленьким, ненавидел свой день рождения. — он и сам не знал зачем говорит это Лунатику, рука сама потянулась к пачке сигарет, которых едва ли хватит до завтрашнего утра. — Да и сейчас не особо люблю. Наслушался от Вальбурги о том, как она презирает 3 ноября только за то, что я умудрился появиться на свет в прекрасный осенний день. — Мерлин, ты же не думаешь что это правда? — Ремус перехватил подоженную сигарету у самых губ Блэка, зажимая ту зубами. — Что это ты делаешь? — он нахмурился, всматриваясь в лицо Люпина, которое полыхнуло красным в момент, когда он затянулся. На его памяти тот всегда чертыхался, как только Сириус принимался дымить, отходил в сторону, размахивал руками, отгоняя от себя дым. А сейчас с удовольствием выдыхал белесую мглу через нос. — То же что и ты, — тот пожал плечам, мол не знает как так вышло. — Пока ты был в больнице я наверное слишком уж сильно по тебе истосковался и сам не заметил, как купил пачку, потом вторую, третью. Ты пах именно этими, — он покрутил меж пальцами тлеющую сигарету, — я решил, что хоть так немного умерю тоску. — Получилось? — спросил Блэк чуть севшим голосом. Он словно бы наблюдал за тем Лунатиком, с которым ещё не был знаком. Тот, прежний был настолько правильным, аж челюсть сводило. Был неприступным. Был строгим. Тот что стоял совсем рядом, кого он обнимал сейчас казался совсем уж другим. И его хотелось узнать поближе. Сириусу стало любопытно с кем из них он целовался в хижине. Позволил бы себе прежний Ремус те развязные вольности, поцелуи от которых голова кругом, руки Сириуса, скользящие по всему телу? — От части. Что они с тобой делали тогда? — не то тени от угасающего пламени так играли на его лице, не то Ремус действительно разозлился. Желваки на челюсти отчётливо сжались, придавая ему свирепый вид. — Я не помню всего, — Сириусу не хотелось возвращаться в воспоминания того дня, когда он в последний раз переступил порог отчего дома, — помню боль. Нечеловеческую, дьявольскую. Меня словно черти драли. Думал умру там, на полу. Он чистый был, словно я там и вовсе не корчился от агонии, пачкая его слюнями и кровью. Вальбурга пригвоздила меня «Круцио», дальше провал. — он все-таки закурил, отвлекаясь на продирающий гортань смольный дым, — не знаю сколько я был в отключке, но это оказалось лучшим временем проведенным в поместье. Когда я очнулся было ещё хуже. Сириус судорожно выдохнул, вспоминая, как саднили колени, когда он стоял на них перед Вальбургой. Ее голос. Лающий, почти шакалий смех. Шепот, что забирался под кожу. Он до сих пор там. Сколько бы Блэк не натирался мылом, не лил горячую воду, тот оставался в нем. Ему не хотелось говорить Ремусу, что в те дни он почти сдался. Что сорвал связки и ему оставалось лишь хрипло шептать его имя. Только это и спасало. Держало на плаву. Не давало пасть на на дно, хороня себя под толстым слоем ила. Не хотелось говорить, что его вынудили признать, что он тварь, недостойная ничего в этой жизни. Не хотелось разрушать свой образ, который он так долго и кропотливо создавал перед Люпином, в одно мгновение превращаясь в слабака и тряпку. — Круцио? — Ремус ожесточенно втоптал истлевшую до фильтра сигарету в землю, — почему ты мне не говорил об этом? — Думал, тебя это шокирует. — на деле боялся, что не поверит. После Круцио становились безумцами. Лишались рассудка и попадали в Мунго без права на нормальное существования. Гнили в этой Мерлином забытой больнице до самой смерти. А потом пускались по ветру прахом. Он смог уберечься от той жуткой участи лишь благодаря Ремусу. Памяти о нем. Такое ведь не скажешь вслух. Прозвучит по-дурацки. Неправдоподобно. Слишком слащаво. Сириус не гребаный романтик, чтобы кидаться подобными фразами. — Шокирует? — он помассировал виски пальцами, от которых несло табаком. — Это, блядь, слабо сказано. Я же сказал, что ты можешь доверить мне все что угодно, зачем ты держал все в себе? От Ремуса не укрылось, что Сириуса здорово потряхивало и он готов был голову на отсечение дать, что не от холода. Он переживал те моменты снова. Прямо сейчас посреди пустующего сада, где не было никого кроме них и полуночных птиц. Его тоже трясло. От гнева. От отчаяния, что он не смог помочь. Что не защитил. Люпин его понимал. Он как никто другой знал что такое боль. Шрамы стали его вечными спутниками и из года в год их становилось все больше. К концу жизни, наверняка на теле не останется живого места, все будет испещрено уродливыми рисунками. На него и сейчас уже показывают пальцами, как на какого-то прокаженного, слишком громко обсуждают. Кожу на затылке неминуемо покалывало от осуждающих неестественно долгих взглядов прохожих. Когда он был в Хогсмиде девочка лет пяти расплакалась только завидев Лунатика и начала жаться к матери, она все спрашивала «почему у дяди на щеке «это». Он готов был крикнуть, что «это» от того, что он долбаный монстр. И неужели такой как он не смог бы понять Сириуса? — Я не был готов. — он потянулся за второй. Сейчас и десяти сигарет было мало. Он отстранился от Ремуса, боясь, что тот заразится его воспоминаниями, узнает то, чего не должен, — я выкарабкался из этого дерьма, я жив-здоров. Все же в порядке. Врёт. Беззастенчиво. Искусно. Как умеет только он. Ничего не было в порядке с того дня. Не прошло и ночи без кошмаров. Он до сих пор держал палочку наготове везде и всегда. Он оглядывался в поисках высокого статного силуэта Вальбурги. Он боялся громких возгласов студентов и даже на тренировки по квиддичу перестал ходить. Ведь там без крика никак. Тогда в хижине, на Хэллоуин, Ремусу показалось, что он обнял Кэти. Чушь. В кино была такая мешанина из визгов и нагнетабщей музыки, что он выпал из реальности и схватился за первое что пришлось — плечо Кэти. И этого он тоже говорить не хотел. Не мог. Он стал параноиком, встающим посреди ночи, проходящим периметр комнаты, затем гостиной, чтобы убедиться — никакой опасности нет. Чувство безопасности стало чем-то эфемерным. Потерялось. Как и его гордость. — Ты и сейчас не готов. — заключил Ремус. Слишком проницательно. Хлестанул по самолюбию так, что боль отдалась прострелом где-то в почках. Он приблизился, словно бы в упор не замечал, как Сириус пытался отстраниться. Или замечал, но ему было глубоко поебать на это. — В промежутках между болью, я думал, будь я хорошим мальчиком, ничего бы не случилось. Поступи я на Слизерин ничего бы не случилось. Слушайся я мать ничего бы не случилось. Но оно случалось изо дня в день даже до моего поступления в Хогвартс. Я просто оказался нежеланным выродком. — накопленное годами вырывалось наружу вскрывая старые гнойные раны, пороша новые, ещё не зажившие. Он всё-таки поддался тягостным воспоминаниям и они уносили его далеко в море отчаяния откуда уже не выплыть, разве что мертвым грузом его принесет волной к берегу. — И сколько бы я не спрашивал ее за что, задыхаясь от бессилия, она только выкрикивала в ответ проклятия. В нос ударил запах спокойствия. Запах, к которому он привык. Сириус словно бы был трансе и очнулся уже прижимающимся к Ремусу. Он осторожно прощупал лицо, с удивлением отмечая, что не разревелся, как девчонка, хоть в глотке и стоял ком размером с бладжер, а глаза адски щипало, точно их спиртом залили. Руки Лунатика кажутся особенно тёплыми и крепкими. В таких можно позволить себе расслабиться. Такими обычно восхищаются. — Не хочу пережить это снова. — голос не его. Интонация тоже. Только слова вырываются из груди натужно и как-то чрезмерно сипло. — Они до тебя больше не доберутся. — Ремус уверен, что мучителей было несколько. Святая наивность. Мать всегда была одна. Отца не было дома. Регулус пропадал на вечных занятиях по игре на фортепиано. А Вальбурга оставалась с ним, как надзорный пёс, что не позволяет сбежать из заточения. — Я расскажу тебе, когда буду готов. — Сириус не глупец, он понимал, что Ремус знает, что тот рассказал ему лишь часть. Самую малую. Самую безобидную. И пожалуй, про физическую боль было говорить легче, чем о том, что Вальбурга принуждала его делать, растаптывая психологически. И он делал. Покорно. Услужливо. Ненавидя себя. — Я буду ждать. — пообещал Люпин. — Всегда держи при себе мой подарок и я буду знать где ты. Заколдовал по технике Артура Второго, — как бы между прочим сообщил он, — даже если что-то случится, я приду и разорву всех к чертовой матери. И Сириус уверен, так и будет. Гнев оборотня несет за собой смерть. Разве что для него одного — жизнь. Он исключение из блядских правил. С Ремом удобно просто молчать. Удобно отплевываться тем, что наболело. С ним удобно, блядь, все. Блэку до сих пор не шибко верилось в то, что он ближе к нему, чем к кому бы то ни было. И что тот это позволяет. В такие моменты хотелось удавиться от переполняющего грудину счастья. Ещё немного и она грозилась раскрошиться, потроша внутренности острыми осколками ребер. Пятерня Люпина прижимает его к себе, словно Сириус собирался сбежать. Не получится даже если захочет. Ноги откажут. Руки безжизненными плетьми повиснут. Сердце остановится. От таких, как Ремус не убегают. К ним несутся очертя голову. К ним привыкают вмиг. И это не выглядит сколько-нибудь убого, прикипать к нему с каждым днём сильнее. И всегда думается: а куда сильнее то? Оказывается, есть куда. И ещё как. Сириус немного развалился сегодня. Немного размяк. — Она прислала мне письмо этим утром. Я его ещё не открывал. — прохрипел Сириус куда-то ему в макушку. Просто хотелось этим поделиться, раз уж принялся откровенничать. Джеймсу он так не скажет. Тот всю душу из него вытрясет, стоит ему узнать. От Ремуса непривычно пахло сигаретами. ЕГО сигаретами. И это заставляет немного поморщиться. Не отталкивает, как тот табачный смрад от Ронды с шестого курса, когда она лезла его целовать. Пахнет вкусно, цепляет даже. Заставляет потереться своей головой о его и захватить ещё и запах волос. Кажется, интимности в этом моменте гораздо больше, чем когда в порыве адской страсти Сириус вылизывал его шею. Тогда было жарко. Словно его опустили в чан с кипящей водой и забыли достать. Тогда было мало. Тогда было тесно в штанах. Сейчас было просто до одури хорошо. Несмотря на то, что где-то на фоне всё ещё мельтешил образ Вальбурги, наводящей на него волшебную палочку. И этот образ как по щелчку растворялся вместе с ним в объятиях Люпина.