Созвездие Зверя

Сириус бездумно сверлил взглядом письмо с фамильной печатью. Стоило потянуть за серебряную нить, как воск благородного зелёного цвета тут же сорвётся прочь. Тогда и придется его прочесть. Он мог оставить все как есть. Мог забить хуй на обращение родителей или одного из них, мог вышвырнуть чёртову бумажку в окно или спалить в огниве к червой матери. Мог, да не делал. Казалось, дотронься он до письма, как руки опалит или того хуже вообще оторвёт с мясом. Уж от матери-то он ожидал чего угодно, только не теплого поздравления и наилучших пожеланий в совершеннолетие старшего сына. Рука неосознанно коснулась подвески, которую подарил Ремус. На душе мгновенно стало легче, словно с его плеч только что заботливо сняли пару-тройку многотонных каменных плит. Он выдохнул, успокаивая зачастившее сердце. Открыть. Прочесть. Забыть. В одно движение, срывая печать, он разорвал конверт, не заботясь о том, что мог повредить письмо. Шершавая бумага под пальцами, казалось, резью отдается на подушечках. Он пробежал взглядом текст, не выделяя ни одного слова, спустился в самый конец, вчитываясь, от кого послание. «Твой дядя Альфард.» Сириус прикрыл глаза, опуская напряжённые плечи. Не мать. Дядя. Тот, кого, пожалуй, он мог назвать действительно родным. Страх убойно молотящий внутренности отпустил. «С днём рождения, мой горячо любимый племянник! Ты стал совсем взрослым, рос на моих глазах и надеюсь, остался таким же сорванцом. Никогда не предавай свою натуру вечного дитя.» — Знал бы ты дядя, что моя натура совсем не такая, какую ты себе представляешь. — Блэк отвлекся, потирая переносицу. Ему пришлось затравленно оглянуться, убеждаясь, что в комнате нет никого. — Что бы ты сказал на то, что твой горячо любимый племянник сраный гей. Отрекся бы, как мать? О, он бы с удовольствием сообщил эту новость Вальбурге. С наслаждением наблюдал, как вытягивается ее перекошенное гримасой омерзения лицо, как с тонких поджатых губ слетают ругательства. И слушал-слушал-слушал, отчаянный вой рвущийся из ее груди. Ведь это она сделала его таким. Переломала. А собирал он себя сам. Перепутал пару деталей. Провода прикрепил ни туда, не в те разъёмы, не в те места. И стал «не таким». Желание написать ей об этом сейчас же стало почти осязаемым. Да знал бы куда. В поместье ее наверняка уже не было. «Я слышал о неприятности, которая с тобой приключилась недавно. Мне жаль, что я не узнал раньше и не пришел к тебе на помощь. Вальбурга совсем спятила. Надеюсь, сейчас ты уже в порядке. Она только кричит о лишении наследства, но, ради Мерлина, ты же понимаешь, что такие серьезные вещи решает отец? Я встречался с ним. План твоей будущей жизни всё ещё в силе. Не беспокойся. Хорошее место в Министерстве Магии числится за тобой. Орион недавно был на приеме в доме Лестрейндж, их дочь, очень симпатичная девушка, кстати, мечтает с тобой познакомиться. Семьи обсуждали возможность брака после ее совершеннолетия.» Сириус сжал в руке письмо, сминая его, даже не удосужившись дочитать. По позвонкам поднимался холод, от которого свело челюсть и он едва слышно застонал. Какой нахуй брак? Какое в жопу Министерство? Ему точно показалось, пришлось расправить пергамент и прочесть ещё раз. И ещё один для верности. Слова все те же. Ничего не менялось, как бы он ни старался. Желание отца осталось прежним. Что-то внутри щелкает, отдается головокружением и хорошо, что он сидит на кровати, иначе свалился бы мордой в пол. Что-то внутри опадает, как ошметки пепла с сигареты, к которым он уже тянется чтобы закурить прямиком в комнате. Наплевать, что Хвост ненавидит, когда табачный дым впитывается в одежду. Только что у него забрали последнюю надежду на нормальную жизнь. На долгожданную свободу, которая продлилась так недолго. На право обладать Ремусом, потому что нахуй ему нужен восстановленный в семью Блэк с его уебищным будущим в верхах сословия. Он хотел иначе. Хотел по-простому. Хотел спокойствия. «В моем доме планируется небольшой вечер. Я был бы рад, твоему визиту. У тебя будет возможность пообщаться с дочерью Лестрейнджей и посекретничать со мной, если тебя что-то не устраивает.» — Не устраивает, меня НЕ УСТРАИВАЕТ! — грубо выкрикнул Сириус, отчаянно впечатывая кулак в проминающуюся кровать, запоздало понимая, что та мягкая. Что за него опять все решили. Что он лишь безвольная марионетка в руках отца без права выбора и помилования. Что вся его жизнь это череда ебаных неудач и отвратительных стечений обстоятельств. Что выпутайся он из этой клоаки либо останется никем, либо пойдет против себя и своей «натуры», повинуясь воле Ориона. Третьего варианта как на зло не дано. *** Удар по щеке встретил его резко прорвавшейся к сознанию реальностью. Глушит, как взрывчатка выброшенная в воду, что убивает все живое на дне. И он всплывает кверху брюхом. Почти в беспамятстве. Почти не искалеченный чужими руками. Почти не чувствующий вкус пальцев во рту. Почти не мертвый. Пожалуй, ему немного жаль, что он всё ещё помнит. Поттер успел жёстко, наверное, до синяков, перехватить его руку, уводя заклинание шарахнувшее в соседнее дерево. Согнанный ворон надсадно гаркнул, пролетая прямо над макушкой. — Блядство! — выдохнул Северус через сомкнутые зубы. Кажется, они вот-вот раскрошатся, превращаясь в белесый порошок. — С ума сошел? — Джеймс все ещё удерживал слизеринца за руку, в то время, как его собственная дрожала от напряжения. Его палочка уже валялась на земле и об этом пока можно не беспокоиться. Какое-то время по крайней мере. — Ты мог просто отвалить и позволить мне это сделать! — собственный голос отдается в черепушке остервенелым гулом, а то и убойным молотом, без остановки бьющим по вискам. Северус прикрыл глаза на секунду-другую, не выдерживая мрачного взгляда Джеймса. А тот злится. Дышит рвано так, что ноздри раздуваются. На черных ресницах осела пыль, которую он даже не замечал. Белки глаз пошли мелкой сеткой лопнувших сосудов, будто рыдал всю ночь. Да только Северус знает — Поттер не способен на слезы. — Позволить что? — он говорил тихо. Так, что приходилось прислушиваться и неосознанно подаваться чуть ближе на встречу мятному дыханию. — Забыть все? Обезуметь? Окончательно испортить жизнь забвением? — Каждый вопрос Джеймс едко выплевывал, почти шипел. — А тебе так не все равно? — Северусу тоже было что сказать. — Забыть все это лучшее из того что со мной случится! Меня и в половину не так ебет вероятность остаться дурачком, как то, что… — он запнулся, прикрывая рот свободной рукой. Как воспоминания о грязных руках конченного Блэнча? Как его вонь изо рта из-за которой он больше ни ногой в «Сладкое королевство»? Как ощущение, словно он оказался жалкой подстилкой, которую в запале и по девятому кругу ебаного ада пустить могли? Ему нечего было терять. Все воспоминания так или иначе приносили боль, отчаянное желание начать все заново. Вообще всю жизнь. Родиться где-то далеко отсюда. В нормальной семье. Пойти в нормальную школу. Жить нормальной жизнью. Думать, что быть любимым это норма и этого не нужно стрематься, как он. Что когда тебя защищают это тоже нормально и не нужно копаться в себе, чтобы понять чем ты заслужил заступника в лице Поттера. — Как что? — Джеймс чуть отстранился, замечая, что у Северуса перехватило дыхание. Чертово личное пространство, которое сейчас, как никогда прежде хотелось послать на хуй. Тот дрожит. Тот напуган. Тот похож на зашуганного уличного кота, которому пришлось пережить что-то настолько ужасное, что уже даже «Обливиэйт» кажется хорошей идеей. И Поттеру нужно. Нет, не так. Поттеру НУЖНО помочь ему зализать эти раны. Он такая же пропащая душа. Он ничуть не лучше поломанного жизнью Снейпа, потому разрушает сам себя. Да разве тот подпустит? Не будет скалиться, как загнанная в угол собачонка? Уже скалится. Уже рычит. Грозится вцепиться пастью в глотку. — Отъебись Мерлина ради. Если бы не ты, этого бы вообще не случилось! — Северус выдернул руку из хватки, разминая ту. — Если бы не я тут вообще хуй знает что случилось бы! Думаешь эти выблядки не привели бы тебя на пустырь? Да я из шкуры вон лез, чтобы тебя не трогали! — он задрал рубашку тыча пальцем в наливающиеся синяки на чуть выступающих рёбрах, — это результат! И неизвестно что вообще могло случиться, окажись ты один среди этих шакальих морд! — Он так же резко одернул одежду, скрывая тело за тряпьем. Значит, ему не показалось. Значит действительно уберёг. В мозгу что-то смещается, не даёт нормально подумать. Не даёт отвести взгляд от того места, куда приходились удары. Заставляет сжать руку в кулак, чтобы та не потянулась к рубахе, чтобы вновь поднять ее и рассмотреть все получше. Убедиться. И Поттер прав. Те точно утащили бы Снейпа за собой. Окажись он один было бы гораздо хуже. Да и от «Обливиэйта» никто не остановил бы. Истерика отступает, но он все ещё на грани. И она так тонка, что хоть дурниной ори, шаг влево, шаг вправо и он снова там. — Зачем. — шепот выходит почти утробный. И ему действительно интересно зачем. Мать пыталась его защитить, да только проебалась по всем фронтам. Проебётся и Лось. Его желание схлынет так же быстро, как и появилось, стоит только немного подождать. Он тоже скроется где-то далеко, вне зоны досягаемости, как и Эйлин однажды. Не выдержала. Ушла. Приучила к ласке, а потом оставила наедине с тираном да буйным пьяницей. Не забрала с собой. Записки не оставила, только свои чёртовы платья, что в спешке не успела собрать. Те всё ещё висели в накренившемся шкафу без одной дверцы. Бесили, раздражали, возмущали до скрежета в зубах. Разве что, старый чемодан прихватила с собой. А лучше бы сына. — Затем, что с тебя уже хватит. «Затем, что ты важен. Затем, что ты больше не один. За тем, что каким-то, блядь, магически хуежопым образом ты заставляешь меня думать о себе. Затем, что я, кажется, помешан. Затем, что хочу и буду.» — обрывок фразы пришлось протолкнуть костью в глотку, чтобы ненароком не вырвалась. Не напугала. Потому что его, Поттера, это пугало до усрачки. Это уже походило на одержимость. Он также гонялся за золотым снитчем на поле для квиддича. Видел лишь его, когда все остальное становилось смазанным и абсолютно неважным. Он не разбирал ни рож противников, ни сокомандников, ни рева толпы зрителей, ни бладжеров, которые чуть не сносили голову. Сейчас он не на поле. Не играет. Но ощущения те же. Поджатые губы Джеймса скривились в приступе боли, которую на этот раз удалось стерпеть. Когда ребра ломает новым, он опускает голову, чуть ни касаясь ею лба Северуса. — Дьявол! Присядь. — хмурый взгляд Северуса красноречивее любых слов, которые он хотел сказать гриффиндорцу. Красноречивее вопросов о том, как тот себя чувствует. В ответ он услышит лишь скомканное «хуево». Слишком мерклое. Слишком лёгкое для реального положения вещей. Такое же упертое, как и обладатель слов. Поттер даже не протестует, опускаясь вниз. Снейп почти впервые разрешает себе взглянуть на его лицо так близко. Глаза оказались светло-карие, хотя он думал, что те чуть ли не черные, что за очками было не углядеть. Без них было лучше. Без них ему шло. На лице ни родинки, а кожа ровная, как у девчонки, словно ее скрупулёзно отскребли от любых несовершенств, кроме пожалуй, свежих царапин на которых уже выступила сукровица. Нос слегка курносый, о таких Снейп думал «красивые». Такой ему когда-то хотелось и себе. Да только перелом перечеркнул все самые смелые мечты, одаривая Северуса уродливой горбинкой, которую он по-глупости вдавливал перед зеркалом в надежде, что та испарится. Не испарилась. Как и чертова благодарность за спасение, которая так некстати непрошенно пробивается через грудину сквозь толщу темной слизеринской душонки. Совсеть, того хуже, настаивает на заботе о гриффиндорце. И он не в силах противиться. Потому что это действительно первый раз, когда за него отхватили настолько сильно. Не думая, потому что это уж точно заставит его краснеть, он расстегнул пуговицу за пуговицей извазганой рубашки, стараясь не задевать кожу Джеймса голыми руками. Тот молчал и от этого становилось легче. Начни он трепать языком — это отрезвило бы опьянённого Северуса. По бокам обширные кровоподтеки, хотя кажется, что это настоящее внутреннее кровотечение, судя по багровым пятнам под темной кожей. Он мажет по ним взглядом, не разрешая себе дотронуться. Тогда больно станет ему самому. Он помнил как это, когда синяки только наливаются цветом, когда формируются в безобразные круги, которые долго ещё не проходят. Помнит, как неприятно тянет, стоит только чуть продавить их. Северус снова сплевывает. — Дерьмо, вот же дерьмо! — не в силах сдержать ругательств, воскликнул он, брезгливо удерживая двумя пальцами края рубахи, — тебе нужно в лазарет. — Мне нужно сливочное пиво и помыться. — на полном серьёзе ответил Джеймс, украдкой наблюдая за обеспокоенным выражением лица Снейпа. Такого он ещё не видел. Восьмое, ебать, чудо света — не иначе. В его взгляде сквозит что-то до беспамятства мягкое, что-то, что тот никогда ещё не показывал, скрываясь за безразличием. И он бы хотел чтобы Северус посмотрел именно так прямо ему в глаза, а не на искалеченное тело. Но то быстро сменяется сквозящей болью. Видимо, Снейп всё ещё не отошёл от прикосновений тех выблядков. Их хочется замазать собственными. Перекрыть. Удалить. Вытравить. Джеймс чувствует, что можно. Только сейчас, быть может даже на секунду, но можно. Обнять. Забрать себе часть забористого отчаяния, которое уже успело взять за яйца и его. На вид тело Северуса дрожало не так сильно, как на ощупь. Он словно положил ладонь на урчащий мотор под капотом маггловского автомобиля, а не на спину слизеринца. Кажется, дрожью пробивает вообще все: землю под ногами, ободранные ветрами деревья вокруг, даже мозг, который напрочь отказывает, стоит только притянуть Северуса к себе, укладывая его голову на свое плечо. Потому что он не знает как утешать словами, которые он и не выдавил бы из себя, ведь в глотке сушило похлеще, чем от любого похмелья. Потому ему кажется, что стоит на дюйм отодвинуться, как вся эта иллюзия разрушится или он проснётся. Настоящим сейчас было лишь всепоглощающее чувство сраной нежности от поглаживания темных волос и хуева боль в рёбрах, которая лишь усиливается, когда Северус отталкивает его. Снова. В хуй знает какой раз. И даром, что не так яро, как в прошлый раз. Более мягко, уже без отбитой решимости свалить как можно дальше. Уже без отвращения. Северус на те несколько секунд, что провел под руками, горячими, сука, руками Поттера — забылся. Впервые и по-настоящему. И какого вселенского хера, спрашивается, с Поттером все было в первый раз? Он не знает. Не знает почему, как обычно не хлестанул его колкими словами, осаждая желание объятий, удушая его на корню. Но душило тут разве что его самого. Той необычной лаской, с которой пятерня Джеймса проходилась по волосам, сглаживая ощущение прикосновений Блэнча. Он их вытеснил. Не было больше чужих рук на его теле. Были только Джеймса. И если он делил Блэнча да Шона на чужих, то Поттер, выходит, оказывался «своим»? Хуй разберешь. Башка не варит. Не думает. Не втемяшивает в подсознание эту ласку как что-то плохое. Напротив. На мгновение хочется податься вперёд снова. Коснуться уголками губ палящей кожи, проглядывающей из-под расстёгнутой форменной рубашки. Потереться носом о грязнющую мантию, ощутить запах куртки, что висела на стуле в собственной комнате. Запах Поттера перестал на деле раздражать. А ему признаться в этом было страшно. Ещё страшнее было ее возвращать, ведь так он больше не сможет ощущать себя в относительной безопасности во время сна. Он почти позволил себе заблуждаться на счёт Поттера, почти почувствовал себя… Нужным? Это было ошибкой. Самой тупой на его памяти. Самой идиотской. Самой приятной. Он почти готов был поклясться, что слышал «не все равно» настолько тихое, что возможно, это была галлюцинация или плод разыгравшегося воображения. Не нужен он никакому гриффиндорцу. Как и матери, сбежавшей был не нужен. Как и отцу, раздробившему его жизнь, не нужен. Не нужен и себе. Он осадил себя от пустой надежды. — Пошли, — Северус еле как поднялся на ноги, приминая траву, — заглянешь ко мне ненадолго. Я тебя подлатаю.