Созвездие Зверя

Мёрзло. Холодно. Трава под ногами хрустит, словно они идут по ледышкам. Ремус отказался повязать на шее шарф и гордо вышагивал немного впереди, засунув руки в карманы пальто — самый настоящий упрямец. Пару минут назад они аппарировали в окрестностях графства Бакингемшир, где возвышался особняк Альфарда. Он не был типичным Блэковским, какие Сириус привык видеть с мальства. Нет той идиотской буржуазной вычурности. Нет позолоты на дверных ручках. Он давно тут не бывал, но дом дядюшки скорее напоминал просторную картинную галерею. Минимум мебели. Максимум неописуемых картин со всех уголков мира. Люпин присвистнул, пересекая кованые ворота, которые к их приезду, кажется, затерли до дыр. Так, что ни соринки на них. Подъездная дорожка сплошь вымощенная из черного гранита отзеркаливала картину привычного мира. Он и сам словно бы оказался в другом. Тут красиво. Тут дорого. Тут не для него. Он никак, ни в какую не вязался с тем местом, куда пришёл, пусть и по своей идиотской воле. Даже деревья растущие на территории субтильные и глядя на них подумать страшно что в самом особняке. На фоне столь тонкого стиля, он чувствовал себя, как слон в посудной лавке. Шаг влево, шаг вправо — все разрушит, сломает. Мысленно, Ремус обещал себе ничего не трогать, иначе вовек не расплатится. Когда они молча заходят в особняк, его и вовсе начинает крыть. Это нервное. Это жуткое. И пальцы уже дрожат не от холода, а от того, что нужно пожать руку встречающему их человеку. Статному. Холеному. Пусть и в годах, но убийственно красивому. Проседь на голове ничуть его не портит, напротив. Сходство с Сириусом на лицо. У него почти армейская выправка, только глаза с прищуром выдают подобие веселья. — Добрый день, юноши. — голос ровный, почти успокаивающий. И Ремус выдыхает, когда понимает, что это не отец Сириуса. Как-то Блэк упоминал, что тот высокий. Человек напротив почти на голову ниже самого Люпина. — Добрый день. — отчеканивает он и по привычке склоняет голову в еле заметном поклоне. Так мама учила. Говорила, что этим можно выразить уважение. И Ремусу хотелось постараться. Придать своему помятому виду хоть немного изысканности, которая царила в особняке. Не опозорить, в конце-то концов Блэка перед родней. — Привет, дядя! — Сириус похлопал того по плечу, как старого приятеля, ей богу. Так в пору общаться с другом, а не с человеком на много лет тебя старше. Впрочем, Люпин не сильно вдается в подробности их отношений, его больше интересует не наследит ли он грязью на полу, который, кажется, обязан удостоиться звания произведния искусства. Ведь каблук его топчется прямо на умопомрачительной напольной фреске, за что сразу же становится стыдно. — Как вас зовут, молодой человек? — Альфард подал Люпину руку, которая оказывается неожиданно мозолистой, словно бы он сам занимался уборкой по дому. Ему всегда казалось, что руки у аристократии мягкие, нежные, без единого изъяна. — Ремус Люпин, очень приятно с вами познакомиться. — он сжимает ладонь, но не слишком сильно. Пожми он руку как следует, это вышло бы моветоном. Хватка у Люпина что надо. Порой, ему кажется, что от ночных забегов оборотня в полнолуние он сам обрастает мышцами. Жаль, только знает об этом слишком мало, чтобы утверждать. — Прошу прощения, это случайно не «Беллерофонт на Пегасе»? — Он неаккуратно, как умеет, тычет пальцем во фреску, вспоминая, что мама любила монументальную живопись. У них в доме до сих пот хранятся несколько энциклопедий с такими. Она часто усаживала маленького Рема к себе на колени в саду, прямо под яблочным деревом и рассказывала истории об изображённых героях. — Не знал, что твой друг разбирается во фресках. — мужчина мягко улыбнулся. Почти как Сириус. Почти по-родному. — Что ж, вам, молодой человек, вероятно, очень понравится в моем зале приемов. — он заговорщически подмигнул и умело развернулся на каблуках. — Вам стоит подняться наверх и переодеться. Гости вот-вот начнут прибывать. Ты же помнишь где комната, которую я отвёл для тебя? — он обернулся, поглядывая на Блэка. — Конечно, дядя. — он отвесил дурачливый поклон и направился к лестнице. Коридоры тут оказались путанее, чем в Хогвартсе. Много освобождённого пространства создавало атмосферу не то, что жилого особняка, а места, куда следовало приходить и любоваться интерьером. Ненавязчивым. Благородным. Картины, висящие на стенах не шевелились, Ремусу сначала показалось, что их обитатели и вовсе погибли все до одного. Пока Сириус тихо не шепнул, что они были приобретены на маггловских аукционах. Да, будь тут Вальбурга, обсмеяла бы каждую, назвав это чернью. В комнате светло, шторы повязаны шелком и Ремус готов спорить, что они дороже, чем его захудалая лачуга. Кровать напротив двери гигантская, там бы уместились четверо, не стесняя друг друга, даже не соприкасаясь плечами. На то и прямоугольных подушек там разбросанно ровно четыре. Мебель глянцевая, непривычная. До такой боишься дотронуться — оставишь отпечаток, который не оттереть потом. Да тут вообще до всего дотрагиваться страшно. Перебарывая гнетущее чувство унизительной никчемности, Люпин плетется к кровати, на которой распластаны два фрака. Угольно-черный и темно-серый. Пропускает Сириуса вперёд, чтобы тот выбрал первым. Один хуй он ничерта не смыслит во всех этих выебистых модных шмотках, в цветах, оттенках, фасонах. Его одежда удобная, не сковывающая движений, лёгкая. Ее не жалко вероломно перепачкать. Не жалко обтереть рукавом пыльную книгу. Не жалко пролить сливочный соус. А эта, дорогущая — отталкивает. Кажется, надень он ее, как тут же исчезнет с хлопко́м. Даже в другой реальности невозможно найти Ремуса Люпина, который одевался бы в подобную мажорскую поебень. Блэк лениво раздевается и Лунатику приходится схватить в охапку костюм, отходя к комоду. Нельзя слишком близко. Опасно. Пока он копался с чехлом для одежды, стараясь не вырвать к чертовой матери язычок застежки, сзади, кажется, уже успели облачиться в черное. Сириус остановился повязывать галстук, уставившись на Люпина, который только-только стягивал рубашку. Вообще-то на вечер тот рассчитывал пойти именно в ней и сейчас стыдливо осматривал одежду, которую для него, подумать только, блядь, приготовил Альфард. Впрочем, Сириуса тоже ждал похожий фрак, что слегка скрашивало неудобство. Блэк не может остановиться. Не может не смотреть. Не может хоть на долю секунды упустить из виду тело Ремуса. Краснота тянулась с шеи, опускаясь к напряженным плечам. Сердце ебануло ударом прямиком в глотку, глаза нещадно сушило от того, что он забыл что нужно моргать. А сам и не заметил, как в два широких шага оказался рядом с Люпином, тут же жадно вдыхая аромат его кожи. Убойный настолько, что голова сразу кругом, что и сам кажется покраснел от жары невыносимой. Сюда бы льда. Снега с улицы. Да только вперерез желанию охладиться он прижимается к тёплому. Мажет мокрым меж лопаток застывшего Люпина, а ладонь совсем не повинующаяся, скользит от пресса к шее. Ремус выпускает из рук рубашку, которую хотел надеть, та валится на пол, путаясь рукавами. А он путается мыслями и вместо того, чтобы остановить Блэка с возгласами, что их могут застукать, подаётся назад, вжимая свое тело в его. И черт с ней, с незапертой дверью. Черт с ними, с гостями, которые уже непрошенно наводняют дом, как вода хлещущая из сломанного крана. Черт, как ему хорошо. Он собой не управляет. Над ним взяли контроль. Не отпускают. Не позволяют рвануться назад хотя бы на шаг. Остаётся только беспомощно замечать, как собственное тело поворачивается лицом к чужому. Как свои же пацы застывают на чужих губах, давят слегка, будто красноту стереть с них хотят. Как к тем тянутся свои. И сначала языком мажет, оставляя мокрый след, как у него на спине, словно долг возвращает, а лишь потом касается губами. И это кажется сладким. Не сахар, не конфета, даже не шоколад. Это больше. Лучше. Вкуснее в миллиарды раз. И в комнате должно быть светло до рези в глазах, но в тех темнеет. И за окном бушует ветер, поднимая хлопья снега, но тут и дышать-то нечем, разве что Сириусом Блэком. А у того запах безумия, от которого и самому сойти с ума без труда можно. И он понимает, что уже сошел, когда его языка касается язык Сириуса, когда руки того с затылка оказываются ниже поясницы, нихуя не нежно мажут по голому, зарываются под твидовую ткань штанов. Поцелуй мокрый. Поцелуй упрямый. От него похабщиной несёт. Или несёт самого Ремуса, раз ему такое нравится и он беспардонно перехватывает инициативу. Ведёт. Толкает язык в раскаленный рот. Толкает Сириуса на кровать, вцепляясь в его плечи, чтобы одновременно повалиться и до искр из глаз удариться губой о кромку зубов. Не отрезвляет даже это. Ноющая боль заводит. Ещё пуще заводит рваный вздох Блэка. И это уже не дрожь. Не лихорадка. Это блядская агония. Горит все. Кажется, ещё немного и в комнате начнет вонять палеными волосами и плавленной кожей. А в глотке сушит даже несмотря на то, что он остервенело черпает языком слюну Сириуса. Грудину разрывает от колоти сердца. Своего. Чужого. Хотя какого нахуй чужого, если то тоже своим кажется. И хочется ближе. Хочется вдавиться в него, чтобы атомы перемешались в единое, сука, в целое. Сириус упрямится, чертит ногтями по лопаткам, как одурманенный, дышит хрипло прямо в рот, ноги на его спине сцепил, точно Ремус сбежит. Будто у него хватит на это сил. Будто желание появится. Будто он способен оторваться от Блэка, когда в паху давит в ткань. Когда в паху полыхает до влажности. Когда в паху хуй знает что творится. А в голове вообще пиздец. И если не это апокалипсис, то что тогда? Цепкие руки исчезают с лопаток, тянутся вниз, отдирая от собственного тела Люпина и за те секунды, что тот зависает, опираясь ладонями о кровать, успевают чикрнуть молнией, стянуть вниз тряпье под штанами. Свое. Чужое. Ткань расползается, даря оглушительную свободу, которая мгновенно перерастает в ебаную истому. В мучение. В неконтролируемую, сука, потребность толкнуться вперед. И он толкается, что есть сил притягивая Блэка за бедра. Крышу рвет окончательно. Кровь — бурлящая кипень. Уже не тихие хрипы, а откровенные стоны из глотки, отдающиеся вибрацией в сплетённых языках. Надсадные. Молящие. Дохуя развязные. Они под кожу проникают. От них гул в башке. От них член уже колом. И чуть не судорогой схватывает все тело. Всю комнату. Всю, блядь, вселенную. Перед глазами плывёт. Фокус теряется. Стыд тоже. И уже капитально похуй, что его, Ремуса, ладонь крепко обхватывает член дернувшегося Сириуса. Тот дышит затравленно, голову вверх запрокидывает, губы кусает, в самое ухо рычит что «пиздец». И Люпин с ним полностью согласен. Это масштабный пиздец. Ведь его член хуже кипятка обжигает. А кожа на нем пиздануться, какая нежная. Такую не должны поганить шершавые руки в шрамах. Но поганят, херят, каждую набухшую вену, каждый сантиметр. От корня вверх до головки. Ремус сглатывает, прежде чем касается ее, проходясь по венчику, большим пальцем, чуть выше, размазывая прозрачную смазку. Теплую. Густоватую. — Блядьблядьблядь! — не хрип, больше скулеж из еле разборчивых слов Блэка волной отдается в собственной головке. Он наваливается всем весом на Сириуса, не давая тому и вздоха сделать, рвано скользя членом по чужом. Подстраивается, раздвигая ноги сильнее, заключая в ладонь уже оба. Обжигающе. Недостаточно влажно, от чего приходится наскоро вылизать собственную ладонь. Солоноватую. Приятно вяжущую язык. До него запоздало доходит, что он попробовал Сириуса на вкус. Рвет уже не крышу, а все тело острыми вилами чертей. Потрошит. Кожу на лоскуты, мышцы на шматы, до того приятно чувствовать член Блэка под своим. До того крышесносно осатанело водить рукой сверху до низу, продавливая большим пальцем плотно прижатые друг к другу головки. До того режут слух пошлые звуки кожи о мокрую слизистую, разрываемые хрипотцой дыхания одного, сука, на двоих. Сириус смотрит прямо в глаза. Расфокусированно. Точно накуренный. Точно вот-вот кончит. А там все тянет. Там горит. Там пульсируют вены. Все тело мурашками. Глаза искрятся, жмурятся, как от слепящего солнца. И нет больше большого пальца на головке. Есть грубый кулак хамски сжимающий, размашисто движущийся до самого, блядь, конца, так, что почти выпускает плоть, не размыкая пальцев и тут же плотно насаживается, выбивая дух. Выбивая последние силы, которые Сириус упорно тратил, чтобы не кончить раньше. В голове гудит. В голове армагеддон. В лёгких пепел, закупоривающий, не пропускающий кислород. Внизу судорога. Тягучая. Приятная. Убойная. И длится так мучительно долго, как никогда. Внизу мокро. Сперма попадает черт знает куда. Члену почти больно от руки Ремуса от его резких движений, от кусающей взмокшую кожу прохлады, которую он заметил лишь сейчас. Люпин рычит, угрожающе, до мурашек, смотрит исподлобья, кончает ему на новую рубашку. И лишь сейчас Сириус позволяет себе расслабленно откинуться на кровать, расставляя гудящие руки в стороны. С ума сойти, как хорошо. *** Ему неуютно. Он как несуразная потрескавшаяся ваза, которую подобрали на соседской свалке, что стоит среди новых дорогущих вещей. Пусть и напялил на себя выебистую дороговизну, а выглядит один хуй как ободранный кот. И ловит на себе эти презрительные взгляды даже от прислуги снующей то тут, то там. Благо, собралась только малая часть гостей, которых занимал сам Альфард и Ремусу ещё не пришлось перекинуться ни с кем и парой слов. И он надеется, что так и будет продолжаться. Кажется, сто́ит ему только рот открыть, по-своему, по-плебейски, как какой-нибудь высокопоставленный мудак его обсмеет. Хочется взвыть, наскоро сказать Сириусу, что ему срочно нужно по делам. Несуществующим конечно. И умотать. В свое, в привычное. В неутонченное. В пыльное. Подальше от шика, от лоска, от придури этой богатой. От всего до чего вовек не дотянуться, даже если будет работать как проклятый без выходных и перерывов на сон. В конце исполинского зала оркестр заладил что-то ненавязчивое, совершенно незнакомое. Фуршетные круглые столы высились островками в до неприличия освобожденном пространстве. На стенах все такие же замершие картины. Люпин переходил от одной к другой, к третьей и все силился понять что художник хотел сказать красным по черному. Околесицей линий, словно кисть над холстом богохульно стряхивали, а потом решили выставить на продажу за хуй знает сколько нулей в конце. Смысла не находил. Красоты, впрочем, тоже. Сириус же тут как рыба в воде. Ведёт светские разговоры, улыбается сладко так, что по его губам до одури хочется пройтись языком и на том останется сахарная пудра. И тут же воспоминание о том, что случилось каких-то полчаса назад пробивает дрожью. Накрывает возбуждением от шеи и вниз, вниз, вниз. Хочется ещё. Хочется большего. Приходится вновь бездумно разглядывать вкусовщину и не думать. Забыть. Хоть на вечер. Ремус мнется, пытаясь не нарваться на очередного сноба, который окатит его холодным взглядом или того хуже примет за персонал. Но нарывается на шепот высокой дамы, идущей под руку с человеком в два раза младше. Ее слова булыжком в душу: «Видел шрамы у юноши? Это Альфард себе таких в охрану нанимает, видимо. Иначе не могу объяснить что тут делает это несуразное простонародье! Постеснялся бы в таком виде в приличном обществе появляться, смотреть на него могу, тошно. Ну и привычки у старшего Блэка.» Дрожь в руках возвращается. И теперь, определенно точно, он вскипает. Ещё немного и взорвется, посылая на хуй эту пизду из приличного, ебать, общества. Но осознание быстро остужает былой пыл. Он действительно тут никто. Он где-то там, внизу, жалким червем, в то время, как Сириус выше облаков. Их миры разные. И тот, что роднее, к которому привык, кажется лучше. Нет там этой напыщенности. Нет притворно-приветливого тона и пластмассовых улыбок. Сплетни не настолько грязные. Нет выебонов кто богаче, кто статуснее. Он тут не пишется. Не вяжется. Не выдержит. — Как ты? — Сириус почти незаметно подкрадывается, касаясь его пальцев своими, делая вид, что поправляет чужие манжеты. А взгляд мягкий. Теплый. Притягательный, не как у тех. И хочется подольше постоять вот так, смотря друг на друга, не замечая ни черта вокруг. — Сойдёт. — врёт. Нагло и глядя прямо в глаза. Блэк и так как на иголках, стоило ему только узнать, что отец уже здесь. Оглядывался, головой вертел, шагами зал мерил. — Молодой господин, вас вызывают в сады, что на заднем дворе. — Люпин вздрогнул, когда женщина окликнула их, без особого интереса глянув на него, указывая в каком направлении нужно идти. Видимо, вся прислуга, что была в доме уже никому не удивлялась. Сириус нахмурился, поправляя галстук, приосанился и ещё раз порывисто коснулся руки Люпина, давая понять, что пойдут они вместе.