Созвездие Зверя

Его грубая неотесанность рядом с Сириусом выглядит нелепо. Даже движения у того плавные, невесомые. У Ремуса все в углах, в лезвиях, все колюще-режущее. У Ремуса все хамоватое. И он с восхищением смотрит на Бродягу, ведь тот настоящее украшение этого приема. Ведь он самое прекрасное, что ему удалось увидеть за всю жизнь. Самое вкусное, что удалось попробовать. Румянец проедает щеки и он рад, что его можно списать на покалывающий кожу морозный воздух, от которого пар изо рта, когда они выходят наружу. И в кои-то веки можно поддаться своим эмоциям, позволить нежности в груди расплыться патокой. А она тягучая, сердце облепила, как пузырь лопнувшей жвачки, отчего удары ощущаются настоящим натужным набатом и он неосознанно касается груди, чтобы наконец понять, что это реальность. И черт возьми. Черт, блядь, возьми. Телу хорошо. Как ещё не было. И если раньше оргазм был чем-то невообразимо приятным, то сегодня он показался убийственным. Мозг в момент вырубился, словно от короткого замыкания, а резервное питание не предполагало поддержание таких неважных функций, как совесть, стыд, смущение. Хотя, сейчас были все шансы на то, что они разыграются во всю и смотреть в глаза Бродяге станет невыносимо. Сумерки быстро съедают белесый горизонт, окрашивая округу в оранжево-розовый, который минут через 10 перейдет в фиолетовый. Морозный воздух пахнет свежестью, снегом, а от него самого всё ещё отдаленно несёт порочностью и надо бы проветриться, надо бы убрать запах этой стужей. Чтобы не учуяли. Чтобы он остался только его собственным. Единоличным. Из дубовой беседки, укрытой плющом вышел высокий мужчина. Он сверху донизу оценивающе оглядел Люпина, словно бы решая стоит ли с ним заговорить и перевел строгий взгляд на Сириуса. На лице словно застыла непроницаемая маска и хуй разберешь какие эмоции внутри, какие мысли. Ремусу не составляет труда сложить дважды два, чтобы понять — это и есть Орион. Высокий, подтянутый. Черты лица точь в точь как у Блэка младшего. И теперь Лунатик точно, вплоть до деталей знает, как тот будет выглядеть в будущем. И он надеется, что взгляд у Сириуса останется прежним, а не тем, колючим, которым его только что чуть не выпотрошили. — Отец. — Сириус показано вздернул подбородок и Ремус поблагодарил Мерлина за то, что в порыве безумия не оставил на нем ни единого засоса. Того могли выдать разве что припухшие от грубых поцелуев губы. — Рад тебя видеть. Ремус еле сдерживается, чтобы не фыркнуть возмущённо. Язык прикусывает, чтобы с него не слетело ядовитое «какого блядского черта вы не навещали его в больнице?». Даже МакГонагалл выкроила время в своем плотном расписании, чтобы тайно наведаться к Сириусу, притащив ему огромную корзину с фруктами да шоколадных лягушек в придачу. Дамблдор и вовсе пропадал в Мунго черт знает сколько. Приходили все кто знал и кому не было плевать. А этому человеку без единой сносной эмоции на точеном лице и в голову не пришло хотя бы раз там появиться. Будто дел много. Будто не до Сириуса вовсе. Будто тот не сын ему, а соседский мальчишка с которым он в жизни всего-то пару раз пересекался. — Вы хотели меня видеть? — Сириус держится стойко. Он умудрился нацепить на лицо ту же пластмассу, что и отец. То же бесстрастие. Напускную равнодушность. Хотя Люпину кажется, что за грудиной у того настоящий бардак да хаос. — Не предполагал, что ты притащишь с собой, — Орион запнулся, подбирая сносное слово, — друга. Прием планировался исключительно для «своих». И сколько в этих «своих» скользкой отравы. Сколько пренебрежения, что склизким комом встаёт поперек горла и его хочется выблевать сию же секунду на идеально стриженную траву. Сириус громко сглатывает, сжимая кулаки в карманах брюк. — Он и есть свой. — кидает холодно. Почти режет. — Ты уже взрослый человек и должен понимать, что в наших кругах не жалуют грязнокоровок, — звучит ударом ниже пояса, — подумал бы о друге, — Орион кивает в сторону мнущегося с ноги на ногу Ремуса, — о том, каково ему будет тут находиться. Конечно. Чертовски ему тут неудобно. Фрак жмёт в груди, лишая возможности нормально шевелиться. Взгляды жмут к земле, заставляя проседать, как покорную псину. Он по́гань среди благородства и роскоши. Грязь на новом дубовом полу. И он бы честно уже давно пожалел, что сунулся в эту клоаку шика-блеска-лоска, да только то, что случилось наверху перекрывало все к Мерлиновой бабушке. — Его происхождение вас не касается. — кажется, у Сириуса в животе взрывается настоящая атомная бомба и топит все в едком дыму да пыли, разносясь бурлящей радиацией по венам, — меня это ничуть не трогает. — трогает, и ещё как. Трогает, когда ЕГО Ремуса так беспардонно плющат к плинтусу, чуть ни в глаза говоря, что он тут лишний и ещё не поздно собрать шмотьё, да свалить. — Дело твое. — мужчина расслабленно пожимает плечами, прикуривая трубку. Смотрит непроницаемым в застеклённый окнами в пол зал приемов. Где прислуга, вся, как на подбор снует с подносами. Где всё больше благовидных дам, да господ, которых можно назвать чёрствыми. Где от каждого несёт хуежопым парфюмом и пиздец каким большим счетом в Гринготтсе. Ремус заметил, как Орион разглядывал его шрам на щеке. И той доли секунды хватило, чтобы пожелать расплавиться на месте, опадая на пол раскаленной лавой. Пристойные господа с ровной кожей ходят. Пристойные господа не похожи на побитых жизнью дворняг. Пристойных господ не кусают оборотни — клыки о позолоту сломают. Таким взглядом втаптывают в грязь. Таким говорят «ты мерзкий». Таким рвут хрупкие остатки уверенности в себе. И Люпин опять жалок. Опять пытается не жалеть себя, но выходит хуево, ведь хочется подставиться под теплую ладонь Сириуса, чтобы успокоить расшатавшиеся нервы, что натянуты струнами или уже и вовсе убого свисают, порвавшись. — Альфард писал тебе о том, кто должен тут появиться? — мужчина выдыхает дым, подняв голову вверх, одна рука тянется к виску, словно бы его мучает мигрень. — В подробности не вдавался. Свора Лестрейндж, если не ошибаюсь. — Блэк не упускает возможности своевольно кольнуть, выразиться погрубее, дать понять, что эти волшебники для него ничерта не значат. Ни фамилия их ни происхождение, ни статус, ни их дражайшая дочь, что метила в его жены. — Поаккуратнее со словами. — Орион устало потер переносицу, — они могут оказаться полезными, так что без глупостей. — Как пожелаете. — кидает недовольно. Не той реакции он ожидал. Выбесить хотел, чтобы зубы отца превратились в крошево, чтобы кулаки до белых костяшек стиснул, а получил только бесцветный заебавшийся тон. Такой же бесцветный как он сам с тех пор, как Сириус видел его в последний раз. Словно бы из него на протяжении нескольких лет тайно выкачивали жизнь и ведь получилось же. Результаты на лицо. Блэк и припомнить не мог, когда отец был весел или хотябы улыбался. Конечно, этим вечером он тянул губы, да так старательно, что те разъезжались уродливой линией, казалось, его щеки трещами вот-вот пойдут. А ровный ряд зубов сверкал в ненатуральном софитовом свете. Это уже не кукольная улыбка. Не пластмассовая. Нихуя не рафинированная. На его лице словно мускулы сводило, жилы тянуло. Но другие принимали эту улыбку без проблем. Будто не видели в ней потаенной опасности. Будто не замечали, что люди, живые люди, так не улыбаются. — Прибыли, — отец приосанился, вытряхивая табак из трубки прямиком на газон, — я должен тебя представить. Оставь свои фокусы на потом, это очень важные волшебники. И побрякушку свою дешёвую спрячь, — он с отвращением подцепляет палочкой платинового волка, что на кожаном ремешке болтался на груди, — где только подобрал этот мусор. — Мусор, отец, это то, чем я сейчас собираюсь заниматься, а это, — он аккуратно сжал в ладони подвеску, — то, что мне помогает не разнести этих людей сдуру «Бомбардо». *** Сириус вот уже десять минут, которые ощущались, как час, а то и больше перекидывался ни черта не значащими фразами с Лестрейнджем старшим. Лицо его точно топором вырубали — широкое, острое. Голос басовитый, громкий до нельзя, что хочется заткнуть уши берушами, хоть немного сбавить тон. — Как О’гион и 'гасказывал, вы п’гек’гасный молодой человек! — французский акцент, пожалуй, был единственным, что не вызывало в Блэке раздражения. — Вы очень похожи на него в молодости. — Да, фамильное сходство оно такое. — вежливо ответил Сириус, со скучающим видом разглядывая картину, около которой они оказались. Там ангелы, там солнце, там веселье. А тут скука смертная, ещё немного и захочется удавиться. Успокаивало тихое присутствие Ремуса по правую руку от него. И тот держался молодцом. — Ох, а вот и моя замечательная дочь! — мужчина всплеснул руками, вглядываясь в толпу возле лестницы. И Ремус бы был уверен, что среди сброда буржуазии увидел именно ее. Смуглая девушка уверенными шагами приближалась к ним, словно бы не замечая никого вокруг. Платье на ней казалось совсем не к месту. Не вязалось с ее чрезмерно резкими движениями. Сириус представлял какую-нибудь книжную нимфу, нежную до безумия, сверкающую, словно бы на ту опрокинули чан с глиттером, молчаливую и скромную, когда Альфард рассказывал о ней. А перед ним оказалась девушка с орлиным, даже хищным взглядом. Такая за словом в карман не полезет. — Сириус Блэк. — представился он, отвещивая почти пижонский поклон. Вообще-то в их обществе было принято целовать руку даме, но черта с два Блэк будет страдать такой хернёй. — Лита Лестрейндж. — она смерила его недовольным взглядом, не удостивая ответным поклоном. Французского акцента в ее речи и вовсе не наблюдалось. — Си’гиус, я могу отвлечь вас на па’гу минут? — Корвус огладил идеально стриженную бороду. — Мне бы хотелось кое-что обсудить. — Он указал на фурщетный стол, около которого никого не было. Блэк коротко кивнул, оборачиваясь на Рема, словно бы говоря, что скоро вернётся. Люпин вздохнул. Тут он больше чувствовал себя нелепым предметом интерьера, нежели человеком. Никто не думал с ним заговорить, лишь стороной обходили, да издали обсуждали. И слышалось «эти шрамы», «они ужасны», «как такое отродье сюда попало». Шепот забивался в глотку — не протолкнуть. И он уже успел понять, что каждый, кто тут был лицемерил по полной. Обсуждали не только его, а ужасающий выбор наряда дамы в красном, отвратительную привычку слюнявить руку мужчины в пёстром костюме, недавно развалившийся брак хуй поймёшь каких аристократов. И откуда бралась такая ненависть к всему сущему у этих господ было за пределами его понимания. — А вы, значит, друг Сириуса? Ремус нахмурился, поворачиваясь к девушке. Ещё и с ней ему не хватало разговоров. — Да, мы вместе учимся. — вопросов на ее счёт не возникало вообще. Очередная снобка и избалованная вкрай дочь богатых родителей. Ожидать иного не приходилось. — Если вы так хорошо его знаете, расскажите о нем. — она властно приподняла руку, щёлкнув пальцами. Одна из официанток подлетела к ней, чуть склонив голову и стараясь не смотреть в глаза. Лита неторопясь взяла с серебряного подноса вычурный напиток, со сверкающей золотистой жидкостью. — Я могу сказать, что он прекрасный человек. — сердце неожиданно зашлось ударами, — умный волшебник с великолепными результатами в учебе. И ведь ему даже стараться для этого не приходится, — он тепло усмехнулся, поглядывая в темные глаза Литы, в которых уже плескался интерес, — я бы соврал, не сказав, что он идеален во всем. Он умеет дружить, как никто другой, поддерживать, как никто, умеет быть настоящим. Хотя, тот ещё упрямец, — Рем чуть прикусил губу, уговаривая себя не говорить больше, что-то внутри будто нарезали. И там стало тепло. Там стало сладко. Там оказалось много, очень, блядь, много нежности, которая топила собой, — все считают его красивым, пожалуй, даже слишком. Он умеет показывать людям лучшее в них, помогает развивать это. «Он потрясающе целуется, а его руки невообразимо приятные на ощупь. Он умеет смотреть так, что сердце в пятках оказывает. Умеет быть до безобразия нежным. Умеет усмирить зверя внутри меня. Он лучший из всех, кого мне доводилось встречать» Лита внимательно слушала, порой в удивлении вздергивая брови, словно бы Ремус нёс несусветную околесицу. И спасибо Мерлину, что последние предложения ему хватило ума не озвучить вслух. Его отвлёк звон бокалов и раскатистый смех знати, с которой мастерски управлялся Альфард. Он вскинул руки, призывая к тишине. — Я бы хотел поблагодарить всех, кого могу видеть на этом званом вечере. Приглашаю всех пройти к столу и отведать изысканных блюд. Мой личный повар, которого, кстати, я привез из самой Франции великолепно готовит, уверен, вам все понравится! Вереница разодетых господ потянулась в смежную комнату. Люпин огляделся в поисках Сириуса, которого не оказалось около фуршетного стола. Ему до ужаса не хотелось идти в зал со всеми. Искать себе место, которого, конечно, ни за что найдется, есть под напором сотни осуждающих глаз, не зная какой столовый прибор выбрать для неизвестного крошечного угощения на огромном блюде. Этикет это не его. Приемы все эти сраные это не его. Блэк сам его найдет. Лита уже ушла, так и не ответив на его слова о Сириусе и Ремусу ни в какую не хочется знать, зачем она о нем спросила. Успокаивает себя, твердит, что так принято, а он просто своим плебейским умишком не догадался об этом сразу. — Ремус, вам тут несколько неуютно. Люпин вздрагивает, чувствуя тяжёлую руку на плече, которая не давит — осаживает. Орион походит на акулу. От него за милю опасностью несёт и Лунатик сглатывает. Действительно неуютно. Он думал, что остался тут один. Даже официанты перешли в другую залу. — Все в порядке, сэр. — выходит не слишком убедительно даже для самого себя. Куда уж там до отца Сириуса, по виду которого сразу ясно — Люпин не тот гость, которого тот желал тут видеть. — Как думаете, способен ли мой сын быть примерным семьянином? — тот отпускает плечо, перехватывая с левитирующего подноса мартини, и Ремусу наконец есть чем дышать. Он бы тоже не прочь хлебнуть горячительного и хватает первое попавшееся. Обстановка предполагает. Потому что если не надраться до придури в этом обществе, то совсем сойти с ума можно. От сплетен. От всех этих сверкающих бриллиантов на руках дам. От всех этих поддельных комплиментов, которые принимали, жрали не давясь. От всего этого высшего, ебать, душного света. — Мы об этом не разговаривали. — и в правду, ни разу. Говорить о собственной семье в их возрасте — каким же надо быть обмудком? Что вообще должно толкнуть человека на ранний брак, когда в мире есть куда более интересные вещи? — А я-то думал вы способны ответить на этот простой вопрос. — он покачал головой, отсалютовав бокалом женщине в пёстром вечернем платье, выглянувшей из-за двери, — убедите уж его не упрямиться браку. — Ч-что простите? — он чуть не поперхнулся сквошем, который ещё бы немного и пошел носом. Благо, туда не додумались ебануть газировку. Ему ведь показалось? Иначе и быть не может. — Говорю, — Орион пристально посмотрел на растерянного Ремуса, — убедите Сириуса, что предстоящий брак это небывалая удача. С помощью него он сможет восстановить опороченную его же силами репутацию Блэков. А вы думали, этот прием просто так устроили, чтобы гостей повеселить? — Прошу прощения, я отойду на минуту. — Люпин пятится, как от огня сбегает поджав хвост. Если раньше он не имел четкого представления о земле, которая уходит из-под ног, то в этот момент ощутил его сполна. Она не то, что уходила, а просто пропала. И он сорвался вниз. В бездну. Где темно. Где нечем дышать. Где душно так, что он срывает с себя галстук и бежит на свежий воздух, только бы успеть глотнуть его, только бы не задохнуться. А в лёгких дыра, сколько бы ни вдохнул — все без толку. А в лёгких вакуум, ещё немного и схлопнутся. А в лёгких смоль от только что прикуренной сигареты и плевать, что кто-то из высшего общества увидит охуевшего в край полукровку, что принялся дымить прямо перед входом в сад. Курит быстро. Настолько, что через пару минут дрожащие пальцы у фильтра обжигает. Тянется за новой, только бы не начать думать. Только бы не упасть ещё ниже. Только бы не умереть прямо тут. А ведь хочется. Он только решил. Только позволил себе начать влюбляться в Сириуса, понял, что оно того стоит. Только вот ошибся. Как никогда, блядь, прежде. Не подумал, что нахуй не сдастся человеку из такой семьи. Что здесь свои законы и правила. И его, волчьи, тут не действуют. Не тот уровень. Не подумал, что Сириусу уже давно пора перестать маяться хуйней и заняться своим будущим. И хер с ней, с зарождающейся влюбленностью. Хер с тем невероятным чувством, что прожигает все внутри ярким пламенем. Хер с его собственными глупыми желаниями. Сириус достоин хорошего. Сириус достоин лучшего. И это явно не Ремус. Он оборотень. Он грязнокровка, чернь неотёсанная. Он проблема. Пришло время отойти от наивных иллюзий, что между ними когда-то все могло бы быть хорошо. Не будет. Ни в этом мире. Не в этой блядски жестокой вселенной, где звёзды расползлись по небу так, что Ремусу останется лишь страдать. Что астрологический прогноз на их отношения дурниной орет — не подхо́дите. Не друг для друга созданы. Не вариант, прости. Венера не в том доме, Плутон в раке, а значит ты проиграл. Время посмотреть в глаза правде. Жёсткой. Неоправданно жестокой. Блядски печальной. Время отпустить Сириуса и позволить ему быть счастливым без него. Время расставить приоритеты и прекратить быть эгоистом, который только о себе и думает. Время постараться ради Блэка. Время уйти.