Созвездие Зверя

Джеймс неуклюже подхватывает рукой выскользнувшую тарелку, будь она неладна. Брызги да пена везде и кажется, что в комнате взорвался огромный мыльный пузырь. Ладоням невыносимо жарко в чертовых резиновых перчатках кислотно жёлтого цвета. Под ними мокро и он готов спорить, что когда руки наконец освободятся от блядской резины подушечки пальцев окажутся сморщенными. — Разобьешь ещё одну и мы отсюда до рождества не выберемся, — ворчит Снейп, перехватывая чудом спасенную тарелку и проходясь по ней уже порядком взмокшим вафельным полотенцем. Он знает, что такое впитывает лучше махрового. Ненавидит, когда частицы волосков попают на фаянс и хуй же сдуешь их потом. Эльфы, по обыкновению снующие на кухне таскали все больше и больше грязной посуды, которую уже решительно некуда быть ставить и Северус, плюнув на все, опускал неровные башни на пол. Слизнорт с какого-то невероятного хуя посчитал, что достойным наказанием за нанесение физического вреда его подопечным будет помощь домовикам. С той лишь оговоркой, что магией пользоваться нельзя. В тот день он отправил каждого к себе, а исполнять наказание пришлось уже на следующий. Да они и с магией бы ебались тут не меньше трёх часов, учитывая сколько ещё предстояло сделать. Где-то внутри клокотала обида. Гораций даже не обратил внимания на помятый вид самого Северуса, не став слушать и половины из того, что тот хотел сказать. Об издевательствах. О чужих пальцах во рту. О земле на зубах. О том, как молотили по ребрам Джеймса. А тот сидел себе смирно, ни слова не сказал. Словно бы не у него в тот самый момент ломило все тело, а кровоподтеки наливались черным. — Какого дьявола ты не сказал Слизнорту о том, что произошло на самом деле? — он обтер руки о фартук и потянулся за новой порцией тарелок, по которым было размазано пюре да ошмётки мяса. Спину уже ломило от постоянных наклонов к полу. — Я чё, баба, чтобы жаловаться? Ну была драка, я не буду стучать на то, как меня отхуярили какие-то слизняки. — Пожалуй, ты прав. Ты не баба, — он свалил тарелки в раковину, наполовину наполненную мыльной водой, — ты просто непроходимый идиот. — Тебя бы все равно послали отбывать наказание. — Джеймс с отвращением сметает с фаянса остатки пирога с курицей в мусорное ведро и наконец понимает, что нужно порадоваться наличию перчаток. — А тебя в лазарет, — Северус зачесывает волосы назад и так Джеймсу нравится значительно больше. Без нависающих на лицо прядей, его черты смягчаются и вечно нахмуренные брови смотрятся даже мило, а не устрашающе. Только вслух он об этом не скажет, ещё затрещины ему не хватало. Ребра болят. Внутри них словно поселились плотоядные термиты, которые прогрызают костную ткань изнутри своими острыми мандибулами. — Я помочь решил. — его серьезность заставляет поморщиться. Вот только подачек со стороны Поттера не хватало. И тона этого дохуя доброго. И стараний непостижимых для его аристократичной рожи. С первого взгляда понятно, что он ни разу в жизни за мытьё посуды и не брался. Как день ясно, губку для намыливания впервые в жизни увидел, хорошо, что ещё вопросами донимать не стал о том что с этой штукой вообще делают. — Ты только херишь все. — сказал и совсеть не кольнула, потому что правда. — одну тарелку уже десять минут натираешь, она скрипит уже во всю, а ты тряпкой по ней возишь, как ополоумевший. Хотя да, ты же избалованный, я и забыл. — Так научил бы! — шипит Джеймс, опуская вычищенную до блеска тарелку в пену, полощет ее центрифугой. Снейп вздыхает, подходя ближе, теснит Поттера и уже сам оказывается у просторной раковины. Кажется, он умеет делать все, что и магглы. Посуду мыть, полы, пыль сметать пушистой щеткой, окна от разводов избавлять. Жизнь научила. В его доме любая магия каралась наказанием похуже, чем мытьё посуды. После таких наказаний сидеть было больно. После таких наказаний сбежать хотелось, куда глаза — туда и ноги. После таких наказаний синяки не сходили месяц. — Перчатки надень. — Поттер со вздохом облегчения освобождает от них кисти, которые тут же обдает живящей прохладой и протягивает ему. С них капли вниз, они в пене, Северус отрицательно качает головой. Не привык он к такой роскоши. Не белоручка же какая, чтобы для такого плевого дела эту дрянь натягивать. — И без них справлюсь. — он запускает руки в горячую воду, от которой кожа тут же краснеет, — внимательно смотри, дважды показывать не буду. — привыкшие к монотонной работе руки механически двигаются. Пожалуй, из работы по дому, любимым делом было именно мытьё посуды. В такие моменты ему словно бы давали отдохнуть, подумать о том, как могла бы сложиться лучшая жизнь где-то далеко. Подальше от Тобиаса и его выходок под белую горячку. — Где ты так научился? — Поттер подходит ближе, нависает слева, ещё чуть-чуть, и вовсе завалиться ему на плечо, что, собственно, Северуса уже пугает гораздо меньше. — Дома. Колдовать там нельзя было, долгая история, — отмахивается не рассчитав силы и большой шмат пены врезается прямиком в рубаху Лося, оставляя за собой расползающееся мокрое пятно. И надо бы сразу схватить палочку, чтобы не устраивать на кухне шоу мокрых маек, да те у них отобрали. Оксфордский хлопок липнет к проступающей косой мышце живота и Северусу кажется, что сраная пена забивается в нос, перекрывая доступ кислорода к лёгким, а из-за того, что он все время контактирует с горячей водой, взмокает лоб, становится жарко. Именно поэтому, других причин и быть не может. — Расскажешь мне? — Поттер в тайне надеялся, что Карт Бланш всё ещё при нем. Узнавать о прошлом Снейпа было болезненно и нихуя не весело. Каждое его упоминание о доме превращалось в ужасные картины зависающие перед глазами. Словно бы какой-то извращённый, на голову больной художник, размашисто хуярил кистью по холсту, воссоздавая все круги ада одновременно. — Да что тут рассказывать, — он выставил на стол стопку чистых тарелок, неаккуратно сваливая новые в раковину, — отец маггл. Магии как огня боялся, не признавал. Вот и приходилось всему самому научиться, мать на работе была с утра до ночи. Жрать готовил, хоть и из рук вон плохо, дом убирал. И даже не вздумай представлять мажорское поместье вроде твоего, наш дом маленький. Джеймс опять ловит себя на том, что смотрит на Северуса слишком долго. Хочется осесть прямо на этом мокром от его экспериментов полу, погружаясь в ту же пену, которую он только что неаккуратно размазал ботинком и передохнуть от всего, что на него сегодня любезно вывалил слизеринец. Хотя, это непозволительная роскошь. — Отходи, я дальше сам, — он схватил было пречатки, но поразмыслив, швырнул их в мусорное ведро, полное пищевых отходов. — В зад себе засунь свои благие намерения и сядь уже, мешаешься только. — Северус оглянулся через плечо, улавливая болезненный взгляд Поттера, которого уже скрутило болью. Он покорно сползает на пол. И похуй, что мокрый настолько, что белье выжимать придется. И похуй, что болит так, что выть охота. Он все же заметил. Наконец увидел беспокойство в глазах Снейпа и его гневные слова уже воспринимались совсем по другому. Просто тот не умел говорить по-человечески, по-нормальному. Шипел, рычал, пастью клацал, матом обкладывал, на хуй слал. Джеймсу впору было создавать словарь перевода со снейповского. И где-то странице на третей, он бы нашел, что «сядь уже, мешаешься только», определенно точно означает — «отдохни, я боюсь, тебе станет хуже». И только это заставляет его вымученно улыбнуться тому в спину. — Давай завтра после лекций у пруда пройдемся? — говорит и сам не верит своей смелости на границе с безумием. Получается нелепо и даже тупо, хотя, не на свидание же он его зовёт, ей богу! — В такой-то холод? — Северус ворчит, но в голосе не слышно отказа. Он и сам не знает что конкретно стоит ответить, ведь, быть может, совсем немного, самую-присамую малость, ему бы действительно хотелось прогуляться у пруда, продрогнуть, запустить по льду неоновых зверушек с помощью парочки рун, сказать Поттеру, что тот его уже вкрай заебал и увидеть в ответ смешливую улыбку. Снейп застывает, выпуская чистый стакан из-под сока в грязную воду и совсем не торопится его выуживать, ведь последнее желание было совершено лишним. Это не его. Ему подкинули. — Мы можем прихватить с собой Ремуса, когда он вернётся и пойти в «Три Метлы». — Поттер пробует более безопасный вариант, с которого, вообще-то стоило начинать, только вот из-за боли он еле соображает, а мозг плавится, как воздушная пена, оседающая на его одежду. — Лось, я серьезно, если вздумал ещё раз напоить меня, ничерта не выйдет. — выплевывает раздражённо, вспоминая, как согнувшись в три погибели блевал на траву недалеко от хижины от одного лишь осознания, что может стать как отец. — Так что никакого сливочного пива или блядского огневиски и подобной хуйни, усек? — Усек. — сыто отзывается Джеймс, пытаясь стереть с лица глупую улыбку, что выходит как нельзя хреново. *** Он не знает сколько уже так стоит, но холод, давно пробрался под фрак, впиваясь ледяными иглами в кожу. Под ногами три выкуренные сигареты. На большее лёгких не хватило. Сопротивляться начали. Ныть. Хотя ныло все: руки, исходящиеся в дрожи, затылок, словно бы его приложили хорошенько, сердце, которое собственноручно пришлось заткнуть и вытоптать, чтобы не сопростивлялось. Чтобы не просило дать себе второй шанс. Чтобы не истекало кровью от отчаяния. И хотелось, что бы оно оказалось вещью, без которой можно жить — вынь его, а кровь все равно по венам гнаться будет. Вынь его и станет легче. Потому что болеть то там уже точно будет нечему. Мозг плывёт словно в бреду. И все кажется настолько ненастоящим, что стоит махнуть рукой, как все эти картонные декорации падут ниц. А он вместе с ними. Потому что тоже картонный. Потому что его оказалось так легко сломить парой предложений. Потому что его разорвали, да выбросили. А собрать себя заново уже не получится. Ведь главное, что в нем было — потерялось, закатилось под диван и оттуда уже не достать. И начни он склеивать эти кусочки себя, как обнаружит, что нет сердцевины, которая все крепко удерживала. Придется рассы́паться снова. И он рассыпается. Мелкий снег кусает щеки и Ремус почти не слышит, как тот бьётся о полиэстер из-за приглушенных голосов, да лязга посуды под веселую композицию. Там было до омерзения живо, а в саду вместе с ним словно вымерло всё. Потухло. Увяло. *** Сириус еле сдерживается, чтобы не заорать «заткнитесь» долбаному оркестру, где скрипачи, кажется, вознамерились лишить его слуха. Мелодия дохуя сложная, дохуя тугая для понимания. Рядом крутится Лита, щебеча что-то прямо в ухо, как будто специально притащила его в это место, зная, что можно будет беспардонно склоняться к нему всё ближе под предлогом громкой трели ебаных инструментов. Он оглядывается, пытаясь выискать высокую фигуру Ремуса в толпе, а находит только идеальные чужие лица, к которым уж точно применялась новомодная магическая подтяжка, хуелифтинг, снадобья от морщин по цене однокомнатной в пригороде Лондона. Гости рассаживались по местам, как раз там, где левитировали цветастые надписи с их именами, половины из которых он и не помнил. Он обошёл все непомерно большие круглые столы, так и не найдя таблички «Ремус Люпин». Зато Блэковских было завались. Морщится, ведь есть охота, да только без Лунатика за стол он не сядет и пусть все эти снобы хоть плевать в него будут за то, что притащил в их змеиное логово полукровку. А на столе шкворчит мясо в подогреваемом магией плоском чугуне, конфри из утки, фуа гра, который уже поперек глотки, Бургундские улитки — любимое угощение Вальбурги, и какой только ещё французской хуйни нет. Запах манит, так и хочется вгрызться зубами в вяленую утиную грудку. Как он любит — по-варварски. Чтобы рот весь в соусе перепачкать, чтобы сок по подбородку и до выбеленной рубашки жирным пятном. Тогда уж Орион его точно пинком под зад отсюда вышвырнет. — Ох, смотри, наши места как раз рядом! — Лита указывает на соседние пустующие стулья со смехотворно мягкими сиденьями. — Я не хочу есть. — отмахивается, игнорируя голодные позывы жуледка, устремляясь вперёд и чуть не врезается в худощавого мужчину в годах. Извиняется скомкано, пожалуй, даже тихо, для того, чтобы хоть часть его речи разобрали. — Премного наслышан о вас, молодой Блэк. — едко замечает мужчина, провожая того взглядом полным презрения. Не привык он к такому обращению. Перед ним, наверное, все пресмыкались, стелились плющом, а Сириус, как последний хам, даже внимания не обратил. — Поздравляю, надеюсь, я оправдаю слухи о себе. — бормочет он уже громче, чтобы тот наверняка услышал, чтобы разозлился, чтобы понял с КЕМ имеет дело и не нарывался больше. Лита хватает его за руку. — Ты что, это же заместитель Министра Магии! — шепчет неприятно обжигающе, так, что Сириус отстраняется, — нам вообще повезло, что он уже выпил и не придаст этому большого значения! — Слушай, мне искренне похуй кто он, хоть замминистра, хоть президент ебаной галактики, хоть незаконнорождённый брат Мерлина. — Сириус устало трёт переносицу. Этот жест он уже давно позаимствовал у отца. — Так значит о тебе правду говорили? — она хитро улыбается, идя за ним следом, — гроза Хогвартса, злословец и шутник, вот оно как? — ее смех впивается в подкорку резью. — А друг твой совсем по-другому тебя описывал! — Какой друг? — Сириус резко остановился, осматривая почти пустующий зал приемов из которого всех табуном перегнали на кормёжку. Тут остались лишь редкие парочки, томно переговаривающиеся о несуразном убранстве поместья Альфарда. Его тоже считали «не таким». Странным. Эксцентричным. Хотя, Блэка это мало волновало. — Фамилия у него ещё такая интересная, — Лестрейндж прижала палец к губам, вспоминая, — Люпэ́н, — сказала на французский лад, что в переводе означало «волк», — он все твердил, что ты самый лучший, великолепный, умный, да я уже и не припомню чтобы кого-то так страстно описывали, как тебя. Кажется, ты для него настоящий идол. Только вот странно, мальчишка не похож на выходца их богатеев, а о состоянии твоей семьи и словом не обмолвился. Я-то думала, что с нами, — она нарочито выделила последнее слово, — общаются только ради повышения статуса да деньжат. — Ремусу плевать на это. — Блэк нахмурился, замечая одинокую фигуру в саду, — он в первую очередь видит во мне человека, друга, а на остальное и внимания не обратит. Он устремляется к выходу и с облегчением выдыхает, когда видит Люпина, стоящего к нему спиной. И быть может ему только кажется, но тот не на шутку напряжен. Плечи сгорбил, голову свесил, стоял, почти не двигаясь — Реми, ты как? — не замечая Литу, а то и вовсе забыв о ее присутствии, он укладывает руку ему на плечо, замечая, что тот продрог. Тело колотит, ткань костюма отсырела от тающих на нем снежинок. Люпин молчит, глядя куда-то вдаль, губы кусает, а на Блэка и вовсе старается не смотреть. Кажется, стоит только взглядом с ним встретиться, как ему придется умереть второй раз за вечер. Потому что тот ещё не знает. Потому что будет смотреть с удушающей теплотой. Потому что голос его гулом прошибает наледь, которой Лунатик пытался покрыть ещё слабо трепыхающееся сердце. Стоит озвучить все вслух, как то затихнет вовсе. Рука Сириуса давит многотонным камнем и переступая через убогое и самое заветное желание обнять того в ответ, Люпин скидывает ее, отстраняется. А у самого ноги ватные, язык немеет, в глотке сушит и холод уже ощущается не так резко, будто привык. Может и к жизни без Сириуса тоже можно привыкнуть. — Лита, вы зайдите в особняк, тут холод страшный, Сириус присоединится к вам через минуту. — свой голос — наждачка. Хриплый, уродливый и дохуя печальный. — Да, тут действительно холодно. — отзывается та и спешит в тепло. — Что эти ублюдки тебе наговорили? — Блэк закипает в который уже, блядь, раз, проклиная всех, кто припёрся на этот чертов прием. — они зажравшиеся обдолбанные засранцы, ты же знаешь. Пусть пиздят себе под носы что хотят. — он уверен, что Ремуса пытались пристыдить, мол чернь среди бриллиантов. Мол не «свой», не с тем счётом в банке. А ему-то начхать. — Сириус. — Ремус повернулся к нему, сталкиваясь тяжёлым взглядом. Под таким люди жизнь самоубийством кончают — их давит, плющит, разрывает все внутренние органы, превращая их в кашу. — Нам нужно серьезно поговорить. — Ты о чем, приятель? — Блэк взволнованно поправил ворот фрака, ощущая, как свинец сковывает его по рукам и ногам. Взгляд Ремуса — лёд. Такого он ещё не видел. — Так больше не может продолжаться. — чтобы сказать это, понадобилась вечность и один пропущенный удар сердца, — то, что между нами. Так не должно быть. — а внутри все рвет на части, а внутри боль адская и голос где-то в черепушке слабо твердит «остановись-остановисьСТОЙ». А ему и остаётся только стоять, да наблюдать, как меняется выражение лица Блэка. Как непонимание сменяется ужасом. Как разочарование гасит смятение. Как внутри него что-то натягивается, рвется с лязгом, и проступает в болезненной улыбке. — Ты же шутишь, да? — спрашивает и не верит. Не хочет даже думать о том, что услышит в следующий миг. Оглохнуть хочет, ослепнуть. — Мне не до шуток. — коротко отвечает Ремус, — а за грудиной вой нечеловеческий, а за грудиной голые электрические провода, что разряды пускают, кидая в дрожь, в лихорадку. — Я не понимал этого раньше, не видел, может замечать не хотел, — в глотке ком из клубка лезвий, что хуярят нещадно, еде слова выговорить дают. — Мы совершили большую ошибку, нужно было оставить все как есть. Без поцелуев, без… — Он запинается и кажется, что в лёгких кончился воздух. Кончился он сам. Несите нового Ремуса Люпина. А этот бракованный. — Я не могу дальше так продолжать. — Лунатик, что ты несёшь? — Сириус хватает его за плечи и Люпин почти готов сдаться, отступить от своих слов. Почти. — Я говорю, что мы не можем быть вместе. Нам лучше не общаться какое-то время. Блэка оглушило. Губы Ремуса шевелятся, говорят что-то ещё. Что-то важное, но он не слышит из-за гула в ушах. Он не понимает. Не хочет, сука, понимать. Не будет. Сердце в камень, в выжженный пожарищем уголь в черный, в смольный. Он растет, давит, теснит внутренности, прижимая их к мышцам да скелету, превращается в дыру. Огромную. Там вакуум. Там оглушающая пустота. Она растёт и кажется, вот-вот поглотит его самого, отправляя в небытие. И лучше бы так и было. — Да почему, черт тебя дери? — отчаянный крик разрезает тишину, а пальцы впиваются в плечи Люпина ещё крепче, чтобы синяки оставить, отметины, чтобы в себя пришел и больше никогда не говорил таких глупостей. — Я тебе уже все сказал. Я ухожу. — тон подобен острому лезвию, что прошивает везде да всюду. Люпин перешёл черту и назад уже дороги нет. Она рухнула куда-то в обрыв, куда скоро полетит и он сам. В приступе какого-то остервенелого мазохизма, он порывисто прижимает к себе оторопевщего Блэка. И дышит-дышит-вдыхает-запоминает его запах, отпечатывает, надеется что не потеряет хотя бы его. Такой родной и чужой одновременно. Такой сладкий и болезненно горький. Отстраняется так же быстро и опустив голову вниз сбегает. От него. От себя. И знает точно. Счастлив он больше не будет никогда.