Созвездие Зверя

ЕГО запах забился в нос, в глотку, в подкорку, под кожу. Обосновался раз и навсегда в жилах, в венах, сосудах — везде докуда дотянуться мог, куда проникнуть. Обосновался там, словно право имел. Словно болью не отдавался в кончиках пальцев. Словно всегда там и был. И Сириус хочет избавиться от него, убрать забыть, закрыть за тремя замками да под пол, чтобы на глаза не попадался. Он беспомощно обнял себя за плечи. За те самые, к которым только что прикасался Люпин. За те самые, что вниз тянули мертвым грузом. За те самые, что помнили руки Ремуса и просили ещё. Просили обнять. А сам он просил снисхождения. Просил помиловать и не обходиться с ним так неоправданно жестоко. Ведь он не заслужил. Он был хорошим. Он даже шалости не устраивал в этом году. Учился на отлично. Он все готов был бросить, только бы Ремус рядом остался, только бы улыбался ему своей невероятно очаровательной улыбкой, только бы… Только вот ему словно переломало ноги и он беспомощно рухнул вниз. На траву. На снег. На дно откуда не выбраться, как ни старайся. Как ни ломай ногти, не стирай в кровавое месиво пальцы, как не цепляйся за иллюзорные выступы, до которых только дотронься, а они в крошево и он снова вниз падает, ещё глубже. И кажется, холод уже вовсе не снаружи, а изнутри. Там вьюга, там ветра, там килотонны айсбергов и кровь застыла. Там нет больше живого. И его самого быть, кажется, уже тоже не должно. Ткань на коленях пропиталась снегом и наверняка испачкалась. И надо бы подняться, сделать пару шагов на пробу, чтобы понять, что тело в порядке. Что его только изнутри изломало, искромсало, изрезало, а оболочке хоть бы хны. Желудок, который совсем ещё недавно требовал копченного мяса грозился излиться щелочью. Его мутит, как после русских горок, когда он впервые решил прокатиться в маггловском парке аттракционов на бесконечных мертвых петлях, в которые медленно, но верно превращалась его собственная жизнь. Первую он уже испытал. Петля, когда Ремус сказал «я ухожу». И сколько их ещё осталось он не знал. Но и одной такой ему хватило, чтобы реальность переменилась полностью. С отметки «приздец как хорошо» на «отвратительно плохо». Он поднимается, пачкая руки в грязи да пепле, который остался от Люпина. И сам бы закурил, если бы догадался взять из костюма в котором приехал пачку. Отец был бы в религиозном ужасе, узнай он, что старшенький курит. Узнает. Минут через 5, как только Сириус доберется до второго этажа, где валяется пиджак. Ему кажется, что он заново учится ходить, ведь ноги не слушаются совсем — ступни онемевшие, колени не гнутся. Приходится идти медленно, как после драки, где он получил пином по яйцам. К земле гнется, так давит груз, что упал на плечи тысячами новых бетонных плит, как будто ему и старых было недостаточно. Как будто жизнь слишком сахарной была, что ему ебанули не ложку дегтя, а сраные центнеры вязкого мазута. И он вяз в нем, в не в силах выпутаться. — Что случилось? — Лита сидела на краю стола, но только завидев пошатывающегося Сириуса спрыгнула. — Тебе плохо? — Хуже, чем ты думаешь. — прохрипел он, отмахиваясь от протянутой руки, когда та хотела помочь. — Ты бледный, что-то болит? — ее взволнованный голос разносил едкую боль в восполенном мозгу. Вовсе не она должны была сейчас у него это спрашивать. Вовсе не она должна с таким испугом смотреть на его унылую рожу, которую корчит в приступе отвращения к себе. Это все доля Ремуса. Это он должен стоять напротив Блэка и успокаивающе гладить того по плечу. Из соседнего зала по черепу хуярил лязг вилок о тарелки да смешанные в отвратительную кучу голоса. Сириус оглянулся, словно бы не понимая, как он тут оказался. Все чужое. Все пугающее. Стены давят, заставляя грудину исходиться в панических вздохах. — Мне нужно наверх. — чеканит он, уворачиваясь от хрупких рук, упираясь о стену, идёт к лестнице, которую, кажется, не одолеть. — иди веселись, я справлюсь. Едва ли эти слова правда. Уверен, что не справится. Не сможет. Не сумеет. Уже не справляется, когда запинается на пятой же ступени и с грохотом ударяется и так саднящими коленями. Не обращая внимания на боль, цепляется за кованые перила и снова ползет наверх, напоминая себе жалкого червя. — Мерлин милостивый! — сзади слышен возмущенный возглас женщины в возрасте, — это же надо было так напиться, чтобы на ногах еле стоять! Какой позор! — Для старшего сыночка Блэков это неудивительно, Марта! — кудахчет вторая. — И так опозорил своих несчастных родителей, мать довел до психической хворы, да ещё и Альфарда умудряется стыдить! На месте Ориона я бы давно вышвырнула этого бродяжку за порог. Он бы ответил. Жёстко, так, чтобы уши этих стервятниц свернулись в трубочку или того хуже и вовсе отсохли, да только язык присох к нёбу и все силы уходили на то, чтобы не рухнуть пыльным мешком вниз. — Убогое зрелище! — усмехнулся мужчина, голос которого смутно казался знакомым. Вполне возможно, что это и был заместитель Министра. — Ему плохо, разве вы не видите? — громкий хлопок ладони о стол остановил явно наслаждающихся чужой неудачей волшебников. Дальнейшее Блэк уже не слышит. Преодолев лестничный пролет, он по памяти нашел темную комнату, в которой всё ещё господи-боже пахнет Ремусом. Пахнет близостью. Пахнет тем, что Сириусу больше не удастся испытать. Он медленно проходится по комнате, словно бы пытаясь запечатлеть каждую деталь, чтобы потом болезненно четко вспоминать о единственном разе. О единственно прекрасном, блядь, разе. Вспоминать, как Ремус смущённо топтался у порога, пока Блэк не подтолкнул его вперёд. Как он до нелепости мило смущался переодеваться с ним в одной комнате, как отошёл к комоду. Как быстро стягивал рубаху, которая так и осталась на полу, украшая цветастый ковер. Каким его тело казалось восхитительно красивым. Как он послал к черту свое смущение, стоило только Сириусу его коснуться. А дальше безумие. Дальше омут. Дальше упрямые поцелуи. Дальше его руки. Дальше конец его нервной системе. А теперь конец всему. Конец Сириусу. Он натужно склоняется над рубашкой, решая стоит ли поднимать ее. Стоит ли ворошить пчелиный улей, которой раздирает грудную клетку. Думает «да». Думает «стоит». Хватает ее и валится на кровать лицом вниз. Лицом в рубашку. И кажется, она все ещё теплая, всё ещё греет ЕГО теплом. И Люпин словно бы здесь. Будто и не уходил вовсе. Стоит у кровати и смотрит нежно, как умеет только он. Сириус устало поворачивает голову, чтобы понять — никого рядом нет. Не вернулся. Не передумал. Оставил его подыхать в одиночестве. И как Ремус вообще представляет это сраное «не общаться какое-то время»? Вот были лучшие друзья на протяжении многих лет. А вот за один ебаный вечер уже нет. Как к незнакомцу к нему относиться уж точно не выйдет. Слишком хорошо того Сириус знает, каждую его привычку, каждый шрам. Слишком много пережили вместе, чтобы хоть на секунду показаться чужими. И сколько чертовых полнолуний они провели лишь вдвоем, убегая подальше от Сохатого и Хвоста, сколько раз устраивали умопомрачительные гонки. Сколько раз шершавый язык оборотня вылизывал морду анимагической формы Блэка, а тот радостно вилял хвостом, ощущая прохладу после. Он помнит, как обнимал Люпина после полнолуний, когда того трясло от озноба. Помнит, как Ремус стискивал зубы, чтобы не драть глотку в крике. Как тот спал почти сутки, чтобы восстановиться. И как сам Блэк проводил бессонные ночи возле его койки в лазарете. И это чертов оборотень предлагал ему забыть? И ведь голос не дрогнул! Ни один мускул на лице не дрогнул, не скривился в болезненном спазме. А Блэк возьмет и не забудет. Назло Люпину. Назло этой выебанной во все дыры судьбе. Назло отцу, который спал и видел священный союз Блэков и Лестрейндж, пуская слюни на подушку. Не забудет его бесстрастное выражение лица и тихий голос без единой эмоции в этот вечер. Не забудет, как красиво таяли снежинки на его щеках. Сириус отрывается от его рубахи, оставив ее лежать рядом, садится, уперев локти в ноги, впиваясь до белых костяшек в темные волосы. Тянет их с силой, чтобы больно стало в голове, а не в груди. Прическу херит. И даром, что целых полчаса потратил перед зеркалом в ванной. Ногтями кожу головы царапает. — Что же ты наделал, Реми? — стонет, упиваясь горечью, болью, страхом. Вопрос немо завис в воздухе, набухая с каждой секундой. И давит. И душит. И как дальше жить не знает. Не умеет ведь уже без Лунатика. Не приучен. Катастрофически к нему привык. Сириус тянется к пиджаку, нашаривая в кармане пачку. Затяг. Второй. А лёгкие все не жжет. Видимо они и так уже выжжены дальше некуда. Сидит, задумчиво, стряхивая пепел на пол и напрягается, пытаясь вспомнить лицо Ремуса перед тем, как тот его обнял. В последний раз. И не может. Перед глазами пусто. Перед глазами пар, от его слов. Перед глазами мрак. И фонило от Люпина вовсе не табачным дымом, который сейчас он сам выпускал через стиснутые зубы, а равнодушием величиной в бесконечность. И понять не может, как бы не напрягался почему. Что Сириус мог сделать не так. Обидел? Задел? Словами ли, действиями. И ведь наверняка перестарался в своем ублюдском желании быть ближе. Испугал близостью. Ремус никогда не говорил ему, что он тоже по мальчикам. Ну подумаешь, целовался с Блэком. Крышесносно. Ну подумаешь, телом вжимался, руками сжимал до безумной истомы, до стонов, до хрипов, до самого настоящего неподдельного безумия. Тихий скрип двери дарит новую, неутихающую надежду. Сердце сжимается в болезненный комок, что вот-вот разорвется к чертовой матери. Его слепит противным белым. И он просит кого-то там, наверху «только бы он, Мерлин, пожалуйста, только бы он!» Это он. Это должен быть он. Обязан быть он. Из Блэка выносит дух. Выносит лёгкие. Его самого уже можно выносить ногами вперёд, ведь остекленевшие глаза фокусируются на тонкой девчачьей фигуре, а вовсе не на высокой мужской. Тут платье в пол, а должен быть серый фрак. Тут Лита, а не Лунатик. Вторая мертвая петля. Перед Лестрейндж левитирует поднос и она тихо проходит внутрь, запирая дверь. Будто знает, что в темноте лучше, что в темноте проще и его страдающей рожи видно не будет. — Я не знаю что с тобой произошло, — поднос падает на прикроватную тумбу и звон бокалов стоит в стенах чуть ли не вечность. — Но я принесла воды, джин, ликер и игристое на всякий случай. Блэк досадно усмехается, ведь девчонка не промах. И точно угадывает что ему сейчас нужно. Да и красива на лицо, боевая, судя по всему. Она бы понравилась ему, не будь он таким. Но ему нравятся парни. Ему нравится Люпин. — Смекалистая, — фыркает он, а рука уже тянется к бокалам и не разобрать из-за темноты в каком что. — А ты представлял себе пай-девочку? Да мне самой осточертела вся эта муть, — она неопределено махнула рукой и собрала ткань платья, падая в кресло. — Ненавижу платья. — Не знаю уж, — отзывается Блэк, сделав большой глоток приторно сладкой дряни. Язык жжет и ему приходится выплюнуть остатки в тот же бокал. Литу, судя по всему это ничуть не смущает. — Блядский ликер! Как вообще можно пить сладкий алкоголь? — Черт его знает, маман только его и хлещет, пока отец занят делами, — она жмёт плечами, доставая из вороха ткани серебрянную флягу, выверенным движением откупоривает крышку и салютует ею Сириусу. — Что у тебя там? — интересуется Сириус, принюхиваясь к содержимому второго бокала, где явно плещется джин. Этот явно подойдёт лучше хе́рова ликера. — Виски. Стащила из отцовского бара. — она запрокидывает фляжку и томно выдыхает, сделав глоток. — слышал же, что нас хотят свести? Как чертовых кошек на случку привели, ей богу! — Ага, отец говорил вести себя при тебе лучшим образом. Что ж, — он указал на себя, склонив тяжёлую голову на бок, — это лучшее, из того, что ты можешь наблюдать. А после 12 волшебство кончается и я превращаюсь в мутного типа, с которым в здравом уме просто невозможно иметь общих дел. Лита заливается звонким смехом, а Сириус не понимает почему. Он ведь правду сказал. Минут 15 назад вся магия Блэковского очарования двинула кони в мучениях и валялась в том треклятом саду. Осталась только убогая неудачная версия Сириуса с тусклым взглядом, заебавшейся в край рожей да неопределимым желанием подохнуть прямо, блядь, сейчас. — Ты веришь в судьбу? — тон ее меняется, становится холоднее и он почти такой же отчаянный как у Сириуса. — Я верю в то, что эта судьба та ещё блядина, которая не успокоится, пока не переломает нас полностью. — Блэк и сам не заметил, как закурил вторую, подсвечивая свое лицо тусклой вспышкой оранжевого. Уже даже не пытаясь скрыть блядскую дрожь в руках, которая все не отпускала. Да и не отпустит ещё очень долго. Глаза от усталости слипаются и он валится на подушки, сжимая в свободной руке чужую - свою, черт возьми, свою, рубаху. Он просто немного так полежит. Просто позволит себе ещё немного слабости — не отпускать белую ткань. Просто позволит ещё пару затяжек и вышвырнет недокуренную сигарету в какой-нибудь из бокалов. Позволит ещё немного, самую малость подумать о Ремусе. В последний раз.