Созвездие Зверя

Говорят, время лечит. Говорят, все проходит и остаётся лишь тусклым воспоминанием. Говорят, практически любую потерю можно восполнить. И Ремусу рано думать об этом дерьме, о внезапном облегчении, которое он ждал этой ночью, но надежда это то чувство, которое заставляет ощущать себя только хуже. Ожидать момента, когда образ Сириуса с ничерта не понимающим потерянным взглядом вытравится из головы хотя бы на секунду. Спасительную секунду. Ожидать, когда тот наконец придет в комнату и со злости хлопнет дверью, да увалится без сил на кровать, как сделал это сам Люпин. Ожидать его всю ночь напролет, так и не сомкнув глаз. Это все слишком для него. В соседних комнатах уже слышится возня. И он снова смотрит на часы, как обезумевший пялится на вяло идущую секундную стрелку, которая, кажется, решила замедлиться в несколько раз. Его интересует как он сам будет жить дальше. Ещё больше интересует Где он Как он С кем он Три эти вопроса волнуют, пожалуй, больше, чем отвратительный привкус табака и нечищенных зубов во рту. Больше, чем уже завозившийся в постели Джеймс, который и сам вернулся под утро. Люпин переворачивается на спину, чувствуя, как гудят ступни, будто вчера он решил устроить ебаную пешую прогулку по окрестностям Хогвартса. А на деле умудрился прогуляться по парочке кругов ада, подгоняемый чувством вины, которое разлилось в груди бурым пятном. И сердце еле колотит, ведь стенки его склеены уже не недавней сладкой патокой, а липкой дрянью сожаления. — Уже проснулся? — спрашивает Поттер огрубевшим от недолго сна голосом, шаря рукой по прикроватной тумбе в поисках очков. — Блядь! Я и забыл, что их сломали. Ремус устало садится, придерживая гудящую голову, словно стоит ее отпустить, как та с гулом скатится на пол. А мозг пухнет. А мозг просит ещё раз Уже в двадцать первый посмотреть на кровать Блэка и убедиться, что его нет. Ведь мог же Люпин уснуть и не заметить. Мог провалиться в дрёму. Быстрый взгляд в сторону и его снова наотмашь хлещет по щекам реальностью в которой, того всё ещё не было рядом. Уже и не будет. — Ты же можешь и без очков обходиться. — ворчит Питер, кутаясь в одеяло, словно не будет через каких-то десять минут бегать по комнате в спешке скидывая увесистые тома учебников в сумку. — Они неотъемлемая часть моего восхитительного образа! — бормочет возмущённо Сохатый, словно бы его посмели оскорбить и плетется к зеркалу. Ему всегда казалось, что с очками он выглядит куда лучше. Серьезнее. И круглые выбрал только от того, что лицо его угловатое, резкое, а те немного сглаживали черты. Сейчас смотреть на себя так непривычно. Хоть Поппи и расстаралась, возвращая ему идеальное зрение, он лишь усилием воли заставил себя не переться среди ночи на пустырь, чтобы найти там эти треклятые очки. — Реми, как прошел прием? Вопрос Хвоста душит когтистой лапой. Люпин жалеет, что не притворился спящим. И на подушечках пальцев тут же фантомно ощущаются плечи Сириуса. Не исчезают. Не уходят в пустоту. Остаются там, под ними. Тёплыми. Крепкими. Он непроизвольно сжимает кулаки, упрямо давит, только бы не ощутить их снова. — Скучно. — сухая беспардонная ложь изломанным голосом. Не этого заслуживают его друзья. Ещё меньше они заслуживают жалкий скулеж о том, как ему хуево. И надо бы как-то сказать им, что с Сириусом он не собирается контактировать вообще, но слова комом в глотке, который срочно нужно выхаркать. Он подрывается с постели, несётся в ванную и запирает дверь, припирая ту спиной. Съезжает вниз, цепляясь за волосы, ощущая на ладони липкий лак. Мерзость та ещё. И это совсем не о лаке. Его мутит от самого себя. От того насколько жалко он выглядит, когда наконец поднимается и смотрится в зеркало. Когда его отражение выглядит хуже, чем выпотрошенный флоббер-червь, провалявшийся на палящем солнце битых два часа. Да и пахнет от него так же. Ремус с ненавистью смотрит на себя, пытаясь скривить рот в улыбке. Неужели именно так он выглядел, когда говорил Сириусу, что им стоит остановиться? Господи, блядь, ну и урод, — зудит внутри собственный голос, — такому как ты достаются только шрамы, только боль, только дерьмо сраное. Да тебя давно пора было на свалку вышвырнуть. Вытоптать да камнями забить. Только там таким и место. Знаешь кто ненавидит тебя больше всего? Ты сам. Сам себя ненавидишь. — сотрясает каждый натянутый нерв. — И каждый кого встречаешь ненавидит. Даже Сириус теперь ненавидит. И будешь ты для того, в кого хотел влюбиться пустым местом. Тебя забудут в первый же день. Променяют на вариант получше. Как думаешь, Бенни подойдёт? — Заткнись! — кричит что есть мочи, связки рвет. А взгляд безумный. А в глазах пустота да мгла ебучая, что уже по венам вместо крови. Руку пронзает резней и только сейчас Люпин понимает, что разбил зеркало. А хотел себя. Того себя, кто говорил все эти слова которые, сука, были правдой. Тыльная сторона кровит. И он удивляется почему видит именно кровь, а не черную скверну, рассматривая пару острых осколков, торчащих из кожи. Думает «красивые». Окрашенные алым, сверкающие в люминесцентном свете, заставляющие чувствовать что-то менее эфемерное, что стыд. В ванную уже ломится Хвост, тарабаня, чуть не выносит дверь. — Ремус, ты в порядке? Что случилось? — Да! — только бы ушел. Только бы в покое оставил. Одного. — Ты кричал на кого-то? — тот не унимается. Чертова проницательная задница. — Увидел паука. — отзывается, стараясь не выдать загнанное дыхание. Башка беспощадно трещала и оправдания лучше уже не найти. — Если что зови, приятель! — за дверью возятся и судя по шагам, отходят. Ремус слышит, как Питер тихо переговаривается с Джеймсом. Конечно же о нем. Он с ненавистью дёргает жилет фрака, рвет рубаху, пуговицы которой отскакивают от пола, закатываясь куда попало. Быстрее бы снять. Быстрее бы изрезать. Сжечь к чертовой матери эту дороговизну с запахом чужого парфюма. Загнать себя в долги, ведь возвращать его придется уже деньгами. Кто же примет испорченный телом оборотня фрак? Скидывает, и сразу под воду. Под холодящие кожу капли. Под ледяную морось горячую голову. И израненную руку упрямо держит под натиском струй, с извращённым удовольствием медленно выворачивая осколки, что плотно засели в кисти. Остальные пусть там останутся. Пусть в мышцы вырастут и хоть иногда напоминают ему какой он долбоёб. Он не выдерживает больше 10 минут и кутаясь в полотенце, выходит из ванной, намереваясь взять палочку. Запинается взглядом о чужие до скрежета в зубах знакомые ботинки. И понимает ему конец Паника нападает не щадя сил, заставляя сердце сорваться вниз. В пропасть. Туда же, где он обнаружит и себя через считанные минуты. А тело в дрожь, тело мурашками, тело в жар, несмотря на то, что воздух холодит по мокрому. Взгляд ползет вверх, запечатляя каждую деталь, сминая под собой черную ткань пока не натыкается на лицо Сириуса. Вымученное. Уставшее донельзя. И сразу видно — тот тоже не спал. Люпин срочно, как по команде выученно нацепляет на лицо непроницаемую маску. И он уже слышит, как та трещит по швам, ведь хочется смотреть на Блэка с той же печалью, что сейчас жжет лёгкие. Слышит, как рвутся нервы под кожей, как лопаются сосуды. Слышит, как громко, оглушительно громко, дышит Блэк. «Проклятье! Прости меня простипростипрости прости меня!» Он не хочет смотреть так внимательно, но все равно смотрит. Хочет сорваться, но стоит на месте. Хочет упасть на колени и вымолить прощение, но лишь стискивает челюсти, чтобы ни слова не произнести. — У тебя кровь. — Сириус небрежно указывает на его правую руку, с которой уже чуть не лужу накапало. Да он и сам кажется сейчас в лужу превратится, если Бродяга продолжит сверлить его таким дохуя заботливым взглядом. Когда тот злиться должен. Злорадствовать, что Ремус ранен. Шипеть ему в лицо, что у чудовищ, таких как Ремус, кровь должна быть чернющей, зловонной. И нужно бы что-то ответить. Нужно бы разъебисто заявить, что все прекрасно, да прям заебись! Что эти несколько часов он и не думал о нем, как одержимый, не пялился на пустую кровать, терзаемый догадками, не подрывался от каждого звука, надеясь, что слышит его шаги. Что не переживал даже. Не убеждал себя, что не скучает по нему. Что все в порядке. Он в порядке. Но он не в порядке. — Случайно порезался. — давит Ремус, пытаясь не захлебнуться сраным отчаянием. — А разбитое зеркало в ванной тоже случайно кровью залил? — Сириус склоняет голову, как он привык делать, когда добивается от кого-то правды. И Ремусу страшно, что тот узнает. Что поймет, что нужен Люпину больше, чем блядский кислород, которого сейчас было ничтожно мало — Именно. — поняв, что тело отмерло от статического шока, Люпин наигранно твёрдым шагом направляется к шкафу и срывает с вешалки первую попавшуюся одежду, упрямо натягивая ее на всё ещё не обсохшее тело. И мог бы в ванной переодеться, да только кажется, пока дойдет до туда совсем с ума сойдёт. Рассудок потеряет. Себя потеряет в потоке противоречивых желаний. И он знает. Нутром чует, кожей ощущает, как Сириус не спускает с него глаз. Прожигает дыры, словно бы пытается заставить его остаться, продевая в те самые прожженные толстую бечевку. Привязывая к себе ещё пуще. — Можешь кому угодно лгать, а я тебя насквозь вижу. — печально усмехается он, подпирая спиной стену. — Руку разъебал и даже толком не позаботился о том, чтобы осколки вытащить нормально. Позволь мне помочь. По старой дружбе. Ремус крошится. Обращается в пепел. Сириус заживо кремировал его всего лишь парой слов. Таких отвратительно искренних и нужных Люпину слов. Щедро облил бензином и чиркнул спичкой. А лёд тот внутри оказался лишь тонкой наледью, ведь таял с бешеной скоростью, затапливая все вокруг. — Я же говорил, нам какое-то время лучше не пересекаться. — в глаза не смотрит, чтобы не сорваться с места, не подбежать к Бродяге, судорожно протягивая ему израненную руку. Только бы взял ту в свою ладонь. Только бы отогрел. Только бы подарил часть себя ещё раз. Только вот Ремус и шага не сделав, нервно теребит ворот свитера. Горчичного И уже нельзя точно утверждать, правда ли, что тот первым попал под руку в шкафу или Лунатик опять поддался слабости, выбирая то, что связанно именно с Сириусом. — Не пересекаться?! — Блэк отрывается от стены, подходит. Опасно близко. И воздух мгновенно густеет, наполняется отравляющим ядом и его запахом. — Мы учимся на одном факультете, живём в одной, блядь, комнате, ходим на одни и те же лекции! У нас друзья, сука, общие! Прошлое, ебать, представляешь? Тоже общее! — почти кричит, почти заставляет поверить в то, что это действительно невозможно. Не пересекаться. Видеть друг друга каждый день. Мучиться. Маяться. Умирать каждую секунду проведенную рядом с ним. — Не пересекаться?! — начинает снова, а голос дрожит, ладони в кулаки, — не пересекаться, когда обещал быть рядом? — почти шепчет, словно сам с собой говорит, — тогда, выходит, в твои пиздливые слова вообще верить нельзя? Когда сказал, что принял меня, ебаного гея, тоже врал? — тон ниже, злее, надсадный, словно внутри Блэка рвет мышцы, включая сердечную. — Когда целовал, противно было? Тоже притворялся? Жалел бедного пацана, который был в панике от своей ориентации? «Ты не прав. Ты не прав. Не прав!» — Сириус, я… — Ремус сглатывает, беспомощно смотря на то, как кривится его лицо от злости, как щеки впали, как волосы на глаза нависли. — Да нахуй мне твоя жалость не упёрлась! — губы кривятся в больном оскале, — я действительно думал, что ты по-настоящему, что… — Блэк тяжело дышит, виски трёт, словно голова раскалывается уже битый час, — иди Реми. Просто проваливай. Люпин успевает лишь ухватить сумку и на ватных ногах покидает комнату, закусив губу до боли. — И не смей больше попадаться мне на глаза! — слышится уже за дверью, которую Ремус прикрыл секундой ранее, когда с другой стороны в нее врезается что-то тяжёлое. «Ну что, получил то, к чему стремился? Добился того, чтобы он действительно тебя возненавидел? Молодец. Хороший мальчик. Поапплодируй себе позже, а сейчас попытайся не сдохнуть.» *** Ремус угрюмо наблюдает за грузной женщиной в черном плаще и красной кокетливой шляпке, пока та подносит к напомаженным губам глянцевый мундштук. Выглядит это чрезмерно пафосно и даже карикатурно, хотя ту это не парит вовсе. Огрубевшим от курева голосом, она вещает ему о каких-то политических распрях, как будто разбирается в них с профессиональной точностью, а не подрабатывает вторым барменом в «Терх Метлах». — И что ты думаешь, нынешней Министр Магии сделал для волшебников, что содержат огромные хозяйства, с которыми трудно справиться даже десятку человек? — ее громкие возгласы набатом хуярят по вискам и он жалеет, что не взял с собой беруши. Да и времени зайти в комнату у него совсем не было. Он стойко отсидел занятия, ни на одном из которых Сириус так и не появился, облегчая Люпину первостепенную задачу — не видеться с ним. Хвост все пытался разнюхать что же могло произойти, что Блэк буквально забаррикадировался в их комнате и никого к себе не жаловал, один раз даже попытавшись запустить простеньким проклятием в беднягу Пита. Благо, промахнулся. Джеймс, заметив кровь выступившую на бинтах наскоро самостоятельно повязанной руке Ремуса, только осуждающе фыркнул и помог ему как следует обработать раны. И ни с того ни с сего, попросил его сходить в «Три Метлы» с ним да со Снейпом. Вот уж странная компания. И Люпин бы определенно точно отказался, ведь не спал всю ночь. И ему бы увалиться в постель и проспать несколько суток, чтобы хоть как-то заглушить голос внутри дурниной орущий «Верни все как было! Он нужен тебе! Ты же дохнешь!» И лучше подыхать в баре, где есть огневиски, чем под дверью, которую Сириус ему уже никогда не откроет. И он сейчас вовсе не о своей комнате. Снейп перекатывает в тарелке мясные шарики, подперев рукой голову. Они припёрлись сюда каких-то полчаса назад, им уже даже еду принесли, а Ремус, как сделал заказ, так и вышел на улицу «перетянуть». И курил он добрых двадцать минут. Одна за одной. Кажется, пачка скоро должна иссякнуть и тот попрется за новой в соседний магазин. — Что с ним такое? — спрашивает он, переводя взгляд на Джеймса. И чуть не давится. Поттер тепло улыбается, смотря на слизеринца. И кажется, сидел он так уже достаточно долго. По крайней мере, все то время, что Снейп пялил в окно, беспокоясь за то, что Люпин засмолит весь Хогсмид. — Да в его умной башке фестрал ногу сломит. — Поттер хмурится, выуживая из общего большого блюда поджаристое острое крылышко, — Сириус тоже как с цепи сорвался после поездки к дяде. Поссорились они, что-ли. — Тут и на кофейной гуще гадать не придётся. — он указывает на ссутуленную фигуру, в окне, — все предельно понятно. Люпин просто не выносит запашка Блэка. Если чувствовать вонь мокрой псины 24/7, это может привести к психическим отклонениям и раку лёгких, судя по тому, что он уже за седьмой сигаретой тянется. Джеймс еле выдерживает, чтобы не заржать с полным ртом еды и еле как проглотив так и не пережеванный ком, ухмыляется. Северус редко шутит в его присутствии. Чего греха таить, тот вообще не любит юморить. И возможно, ему только кажется, но Снейп ведёт себя уже более расслабленно. Скалится меньше. Почти не огрызается, разве что по привычке старой и доброй. И за сегодня послал его всего лишь пять раз. А это уже действительно прорыв. Господи милостивый, да это ебаное чудо! И он бы сейчас выпил за это, отметил как следует, да только обещал ведь трезвый ужин. Тем более, перед ним была задача посложнее, чем не надраться в присутствии Снейпа — Ремус «самый грустный оборотень в мире» Люпин и Сириус «я надеру твою тощую задницу, если посмеешь зайти в эту комнату» Блэк. Ни один из них так и не смог вразумительно объяснить причину разлада. Более того — оба избегали этой темы. А любопытство все сильнее клокочет в груди, за что Поттер называет себя последним кретином. — Ты слишком догадливый. — довольно отзывается Сохатый, голос которого буквально тонет в звоне бокалов с соседнего стола, где старые волшебники отмечают окончание очередной рабочей недели, — представляешь каково мне было жить с ними в одной комнате все это время? — Вот я и смотрю, ты какой-то припизднутый стал. — Снейп снова ворчит, оглядываясь назад, чтобы угрюмо глянуть на разошедшеюся пьянь. И какие пикси его покусали, что он добровольно согласился переться в бар в пятницу, да ещё и с Поттером, который пристал к нему, как банный лист? И про «припизднутого» он вовсе и не шутил. Просто немного приукрасил. Казалось, в его мире существует целых два Джеймса Поттера, что само по себе вселяет ужас и безнадёгу. Первый был тем ещё конченым ебъёбышем. Второй, казался, ничего так. Северус искоса глянул на вполне себе счастливого Лося, которого даже не тронуло оскорбление. Тот словно бы каким-то невероятным образом прознал, что ему к лицу быть без тех дебильных круглых очков. Что Снейпу так больше нравится. Словно тот искренне пытался ему понравиться. Северус роняет вилку на тарелку, мотает головой из стороны в сторону, да так, что волосы в полнейшем беспорядке. О чем, черт его дери, он подумал только что? Поттер? Пытается ему понравиться? Чушь фестралья. Да никогда в этой ебаной жизни! Скорее небо обвалится на землю и поменяется с ней местами, чем случится нечто подобное. Он поднимает голову, смахивая с лица волосы, хочет уколоть Лося, да побольнее и только набирает воздуха, чтобы выдать гневную тираду, о том, какое Поттер редкостное дерьмо, как застывает с открытым ртом, замечая перед собой то, чего предпочел бы не видеть. — О боже, блядь, нет! — стонет Джеймс, съезжая со стула и прикрывая ладонью глаза.