Созвездие Зверя

Он делает очередную насечку в мысленном календаре, в котором их уже ровно восемьдесят два, считая сегодняшний. Слишком много для того, чтобы пережить их снова. Слишком мало для того, чтобы перестало болеть. И раз почти за четыре ебаных месяца не было и дня, чтобы его не ломало, как наркомана со стажем, то на то, что время лечит нельзя было уповать. Не лечит. Нихуя подобного. Это все отговорки сраных оптимистов, которые верят в светлое будущее. Они только и способны, что пиздеть с философской рожей замудренные «дальше лучше», «терпи и тебе воздастся». Воздастся, блядь? О, ему уже воздалось ушатом дерьма на всю голову да так, что с каждой секундой подохнуть хочется все сильнее. Это явно не про Блэка. Не про его хуевы обстоятельства. Не будет ни лучше, ни проще. Вообще уже никак не будет. И вот загадка посложнее чем Стоунхендж: как ему ещё удалось протянуть так долго? Восемьдесят два дня, десять часов и три минуты. Секунды он уже не считает. Устал. Заебался. Оказался живучим гадом, раз сейчас сидит на рунах и пытается не смотреть на того, кто на парту впереди. Взгляд как будто деть больше некуда. Как неприкаянный. Словно спина в темной мантии, чем-то выделяется. Словно не такая же, как все. Словно особенная. Помеченная выебистым неоновым крестом. Вот, мол, гляди, только слюни-то подбери. Скрежет заколдованного мела о доску ввинчивается в мозги ржавыми гвоздями. Ещё немного и он точно заработает сепсис, ну или «Тролля» на худой конец, потому что совсем потерял суть лекции. А по правде говоря, потерял смысл жизни. И теперь бездумно обводит аудиторию заебавшимся взглядом, потому что вперёд смотреть нельзя. Потому что впереди тот, которого, несмотря на жгучую обиду, хочется окликнуть. Потому что впереди тот, одно слово которого может откинуть его на восемьдесят два дня, десять часов и пятнадцать минут назад. А ему назад нельзя. Его там черти с раскалёнными вилами ждут. И щерятся зубастыми пастями в желании заколоть его до смерти, прошивая тело насквозь. — Эйваз, или по-другому руна смерти. Одна из самых, кстати, опасных! — профессор Гонтия указывает палочкой на расплывчатую руну, — переписывать ее не надо, у вас все равно ничего не выйдет. Да-да, это я вам, мистер Смагард, — она наградила гриффиндорца недовольным взглядом. — Но это не означает, что она плохая. Интересно, правда? У нас, рунописцев, как и у тарологов, гадалок и прочих волшебников специализирующихся на чтении знаков, «смерть» знаменует перемены. А плохие они или хорошие, зависит только от человека. Эйваз — начало новой жизни. Это можете записать, мистер Смагард, в конце лекции, я проверю ваш пергамент лично. Кто-то умудряется посмеяться над неудачливым парнем, посмеялся бы и сам Сириус, если бы мог. В последнее время ему не до смеха. Не до ебаного веселья, хотя старается он изо всех сил. Даже сегодня договорился прошвырнуться с Бенни, разве что где, ещё не решил. Хогсмид и какой-нибудь вшивый бар, контингент которого старые хрычи да молодящиеся ведьмы за сорок, Хогвартс и очередная уебанская «закрытая» вечеринка, где ошивались одни остолопы. Как будто выбор «избранных» проходил по принципу естественного отбора наоборот. Всем убогим путь туда заказан, как и ему, собственно. А может вообще какой-нибудь маггловский клуб или бар. Пару раз они так уже выбирались. И Бенджамин оказался единственным, кто мог хоть немного заглушить его ни на секунду не стихающую агонию. Ни Джеймс, который всё больше времени проводил со слизеринцем, с ума он, что-ли сошел? Ни Питер, который прицепился к Сириусу, как банный лист к заду. Никто из них не глушил его так, как Бенни. Ремус и вовсе игнорирует. Ходит, как ни в чем не было, только вот они ещё и словом не перекинулись с тех пор, как Блэк с психу заперся в комнате, а потом ещё несколько мучительно долгих дней не покидал кровати. Не говорит. Не смотрит. Не замечает. Оборотень оказался куда сильнее его самого. Забыл Сириуса так просто и быстро, что обида все не унималась, лишь набатом билась, скручивая внутренности каждый раз, когда Блэк на него смотрит. А смотрит он часто. И запрещает себе, дурниной орет «Не надо! Истлеешь» Отец считает его не послушными сыном. И правильно делает, потому что Сириус не слушает даже себя и смотрит. Жадно. Злобно. И понимает, что это его ломает, хуячит по почкам многотонной сталью. Но он законченный мазохист. И надо же быть таким упрямым мудилой, чтобы снова и снова до рези в иссыхающих глазах, до полопавшихся капилляров смотреть. Сириус до боли закусывает губу, ведь за грудной клеткой вой неистовый, тот перекрывает даже шепот Питера, который всерьез вознамерился развеселить Блэка очередной тупой историей. Не слышит он его голоса, только вой-вой-вой. И он уже жалеет, что вообще сегодня проснулся. Рука механически тянется к груди, там где болит. Там где вопит. Нащупывает согретую теплом кожи платиновую подвеску, так и не решаясь вытащить ту из-под кофты. Не вытащит, не покажет ни одной живой душе. Он его не снимает. Потому что, кажется, волк уже врос под кожу и без него Сириус развалится на хуиллиард кусочков. Трогать фигурку скрытую под одеждой он позволяет себе совсем уж редко. Когда совсем уж пиздец. Как раз такой, как сейчас. Уже и терпение иссякло и всякий довод вроде «не трогай, это на рождество» уже не работает. С ним совсем ничего не работает. Он отрывает руку от груди, только когда ловит на себе вопросительный взгляд профессора. — Мистер Блэк, с вами все в порядке? — спрашивает та и он словно вниз с Астрономической башни. Потому спрашивать об этом его перестали уже давно. С тех самых пор, когда он сорвался на Джеймса и Питера, когда те почти в один голос пытались узнать, как он себя чувствует, когда тот выбрался из кровати истощенным донельзя. Как? Да ахуительно, ребят. Просто заебись как хорошо. «Нет профессор, я дохну. Пропишите мне этих ваших рун опасных, потому что больше я не вынесу. Восемьдесят два дня, десять часов и тридцать одна минута, профессор.» — Все в порядке Мисс Гонтия, — улыбается так сладко, что на зубах вот-вот захрустит сахар, — я просто задумался. — У вас руки трясутся. Вы уверены, что вам не нужно в лазарет? — она всегда нравилась Сириусу своей проницательностью. Но только не сегодня. — Я могу сопроводить его! — тут же включается Хвост и чуть не тянет Блэка, к которому уже прикованны взгляды всего класса. «Но только не Ремуса.» — НЕТ! — не выдерживает, вырывается и затравленно смотрит на Гонтию. Пластмассовая маска с треском валится в ад, куда и он и сам отправится совсем уж скоро. — У меня все прекрасно. — Что ж, тогда продолжим! — профессор чертит хуй знает какую по счету руну, — это Иса. Руна обозначающая сковывание льдом. Хоть действует она и временно, но ничто живое не способно существовать в тех условиях, что она создаёт. В сочетании с такими рунами, как Перт, становится чуть ли не сильнейшей комбинацией для смертельного проклятия. Отрицательная программа заложенная в ритуале имеет двустороннее действие. И если рунописец неверно начертит лишь одну мелкую линию, это может глобально поменять жизнь человека на которого направлен ритуал, в том числе и на того, кто пишет. Сириус думает, что в его жизни точно кто-то неправильно начертил пару линий, а может и все сразу, потому что она катится комом дерьма в клоаку, где ей и место. Что линия, пересекающая его самого с Ремусом и вовсе переломана, зачеркнута тысячью поперечных, которые и привели к тому, что между ними сейчас пустота. Оглушающая. А он кричит в нее, срывается, кулаки в кровь, да мясо разбивает, а ответа все нет. Там тьма. Ни зги не видно. Там равнодушие величиной с галактику. Профессор даёт задание на дом, а Сириус опять не сдержав слова, косится на идеально ровную спину перед собой. Он снова смотрит в пустоту. *** Рука Бенни привычно ложится на его плечо, словно только там ей всегда и было место, пока Сириус дрогнет на улице в осенней куртке. Сейчас не до зимней. Его телу нужно что-то большее, чем моральная боль. Немного физической. Немного другой. Они стоят посреди лондонской улицы и решают в какой бар заглянут вначале. Шумные компании наводняют все пространство, разодетые девчонки, да парни, что кичатся перед ними. И все поголовно в модных шмотках из охуевших бутиков. Сириус сам в таких закупается и цены на тряпье там растут с каждой новой коллекцией, которую обсасывают в журналах, как то, что должно быть у каждого. Смеются, пиздят без остановки, дышать им что-ли не нужно? И вся эта акустическая хуеплетень уже в глотке комом засела. А сзади пустые глазницы темных окон верхних этажей. И если тут, внизу, жизнь кипела децибелами да уебками в броском, то наверху все словно вымерло. — Хочешь сегодня надраться хорошим пивом? — Бенни режет сумерки красным угольком почти истлевшей сигареты путь до типичного Ирландского Паба, каких по Лондону тысячи, — или чем потяжелее, да в клуб? — рука переносится чуть левее, где гул басов оседает на асфальте в подрагивающих неаккуратных лужах. А в них рябят фонари, беспредметно расплываясь уродливыми волнами, когда на те наступает, не щадя новых ботинок, молодежь. Такая же отчаянно рвущаяся к пьяному угару, как и гриффиндорец. — У тебя давно уши проколоты? — Сириус поворачивает голову и дышит когтевранцу в шею, высокий ублюдок щерится и прощупывает языком кромку верхних зубов, прежде чем затянуться. — Давненько. А что? — он жмёт плечами, ещё сильнее притягивая Сириуса к себе. И Блэк почти привык этому. Почти Если бы каждый раз, когда Бенни так откровенно к нему липнет в голову не пробирался чертов оборотень. Если бы он вновь и вновь не ощущал его шрамированные руки на теле сраными фантомными. Если бы только он мог точно сказать, что не представляет в этот момент рядом с собой Люпина. Но он представляет. Так четко, что неосознанно поддается когтевранцу, позволяя ему поцеловать себя в изломленные уголки губ. Потрескавшихся, потому что кусает их не щадя себя. Потому что пытается вытравить вкус поцелуев Ремуса, а тот словно бы назло, ощущается катастрофически четко. И губы у него совсем не как у Бенни. Но это Сириуса не особо и ебет. Как не ебут и толпы прохожих, которых тут тьма налетела в жажде хорошенько выпить и пропотеться в душном клубе под блядскую попсу. И как ни странно, никто не тычет в них пальцем, никто не горланит, что тут геи сраные. Всем монументально поебать. — Хочу проколоть губу — говорит с мазохистским наслаждением представляя гневную рожу отца, когда тот увидит своего непутёвого сына с пирсингом на лице. Может даже попытается вырвать серьгу. — Тогда нам сюда. — поразительно, что Бенни даже не протестует, а уводит его в переулок, где с мусорных баков налило смрадных луж и уже за первым Сириус замечает, как блондинка в розовом мини минетит странного вида мужику. Обсасывает так, что от стен кирпичных зданий, стоящих пиздецки близко друг к другу, отражается поганое хлюпанье. Она оборачивается на звук шагов и видно сразу — девчонка под чем-то. Смотрит сквозь них, а с подбородка паскудно тянется и пузырится слюна. Сириус морщится и ускоряет шаг, ведь кажется, он проблюется прямо у ее коленей обтянутых черными колготками, которые упираются прямиком в грязь. До салона они добираются быстрее, чем Блэк думал. Буквально на следующем же повороте с двухэтажного здания свисает вывеска с подсвеченным рисунком ворона. Им туда. Здоровяк за стойкой недобро глядит на них, а потом по-свойски жмёт руку Бенни, словно те знакомы сто лет. — Чё как? — басит он, смахивая с лысой башки кепку и закидывая ее на кручок. — Сойдёт, решили выбраться. — тут Бенни явно чувствуется себя расслабленно, разваливается на диване, широко расставив ноги и откидывает голову на спинку дивана обтянутого выебистой кожей. И как в таких условиях вообще можно работать? У Блэка уже глаза слезятся от ебаного неона, который везде. На каждой стене в виде хеужопых рисунков да абстракции. На стойках, даже, блядь, на глянцевом полу, что создаёт пизданутую иллюзию — ещё больше, сука, неона. У мужика точно развивается катаракта, ведь он и бровью не ведёт. От люминесцентного фиолетового жарит и Сириус стягивает кожанку, чувствуя, как по виску скатывается капелька пота. — Твой новый парень? — здоровяк оглядывает Сириуса с головы до пят и тот почти готов вмазать тому по наглой роже, когда Бенни указывает ему на каталог с картинками, отвлекая от ублюдка напротив. — Не мели чушь. Лучше проколи ему губу и мы пойдем. — Мадонна, еструм, медуза, лабрет? — перечисляет тот, пока Сириус не тыкает пальцем в одну из архаичных фото. Один хуй он не понял и слова из тех, что тот почти скороговоркой проговорил. Бенни одобрительно кивает и хитро, почти сладко улыбается. У него всегда хитрый взгляд, всегда немного сощуренные глаза. И прямо здесь и сейчас, когда все тонет в ярком фиолетовом, это смотрится потрясающе. — Тебе бы на семейный ужин хоть раз явиться, — бормочет лысый, обрабатывая руки спиртом да так тщательно, что тот проливается на глянец и кажется, у него есть все шансы здорово наебнуться, стоит только шаг сделать. Сириус хмурится и автоматом тянется к карману за куревом, в последний момент понимая, что тут наверняка курить нельзя и лучше бы выйти на улицу, но здоровяк уже достает из шкафа, такого же зеркального, как и пол, катетер. — Когда-нибудь приеду. — размыто обещает Бенни, пока Блэк мнется у прохода в процедурную. Там фиолетовый сменяется на мягкий оранжевый. Интимнее, сука, некуда. Словно он припёрся в сраный бордель, чтобы трахнуть какого-нибудь симпатичного парня, а не тело прокалывать насквозь. И судя по разговору этих двоих они братья, хотя совсем уж не похожи. Разве что, плотным телосложением, но от Бенни не несёт той опасностью, которая исходит от его братца. Или Сириус просто к тому привык. За восемьдесят два дня семнадцать часов и три минуты. — Мамка соскучилась. — тот указывает Блэку на чёрное кресло, мол, располагайся, приятель, получай удовольствие, только приплатить в конце не забудь. И он его, блядь, получит. Стоит Сириусу усесться, как он ловит напряг. Не такой, чтобы с визгом сорваться с места и уебывать подальше, потому что иглы это немного страшно. Но достаточно ощутимый, ведь его руки уже впились в кожаные подлокотники. Доверять себя этому мужику совсем не хотелось. И он косится на Бенни, который прислонился к косяку. Тот ловит его взгляд и выдает даже не вопросом: — Хочешь, чтобы это сделал я. — в точности, как когда Сириус неожиданно стал его «плюс одним». Блэк кивает. Напористость когтевранца его ничуть не пугает. Он бы и сам попросил, даже без доказательств того, что тот умеет это делать. Сможет, куда денется, разве Блэку отказывают? «Только Ремус» — паскудно заявляет он сам себе и теперь ледяное крошево из злости и бессилия берет верх перед уже нихуя не пугающими иглами. Бенджамин и рад. Он с готовностью потирает руки, обрабатывая те куда аккуратнее брата. И гулкий бубнеж того переплетается с орущим что-то про, любовь доводящую до могилы, из динамиков Робертом Плантом. И да, Сириус с ним согласен. Прямиком до могилы и сырой земли. Блэк прикрывает глаза и даже с закрытыми веками чертов оранжевый продирается светом. Въедается в сетчатку, а так хочется темноты. Такой, чтобы ни черта не видно. Но в последнее время его желания совсем не учитываются кем-то там наверху. Он слышит, как шуршит упаковка катетера, отлетая куда-то на глянец. Дыхание перехватывает, потому что на лице ощущается дыхание Бенни. Совсем уж близко. Касание губ в следующую секунду уколом не хуже иглы. И нет на своих ни чужой слюны, ни языка, ничего подобного. Бенни как чертов девственник, ей-богу. Не поцелуй, а хуй знает что. — Прости, — шепчет чуть не в ухо, а тело Сириуса непослушно расслабляется против его припизнутой воли, которой, кажется уже совсем не осталось. — Это анальгетик. Анальгетик, хули. Так это теперь называется. И хочется попросить когтевранца ебануть его нормально, чтобы болеть перестало в груди. Ведь также болеутоляющие действуют? Пусть не скупится. Уберет уже ноющую тварь, вырвет из его нутра, швыряя на тот же глянец, куда минутой ранее полетела упаковка. И пусть себе валяется жарясь под неоном, пока совсем не иссохнет. Но попросить уже выходит, за его нижней губой оказывается хуева вата, что гадски прислоняется к зубам, пристает своими ошметками к слизистой, чуть взмокает и ее тут же вытаскивают, оттягивая губу. Сириус даже не заметил, что руки Бенни в перчатках. Латекс ещё стерпеть можно. Нахуй вату. Блэк рефлекторно дёргается, подавляя желание хлестануть когтевранца по руке, когда чувствует, как острая дрянь прошивает ударом. А сам выдыхает, пока резь сходит на нет, превращаясь в ноющую ломоту. И губа немного немеет, словно бы Бен не соврал, когда пиздел что-то про анальгетик. В дыру продевают металл, так же быстро, как прокололи губу, а игла и вовсе исчезает. Полукруг охватывает нижнюю прохладой и Сириусу правда на целую секунду становится хорошо. Он даже кривит рот в улыбке, а там за, слизистой кроет зубы круглой заслонкой. — Не ожидал, что все будет так быстро? — усмехается Бенни куда-то ему в висок и дарит ещё один поцелуй туда же. — Задрал быть таким нежным. — мычит Блэк с наслаждением проводя языком по уже тёплой медицинской стали. Он ожидал, что будет пиздец. А оказалось, что ему пиздец как понравилось. И попрощавшись с немногословным здоровяком, ставшим свидетелем ахуеть какой странной сцены, он пристально смотрит на вывеску, запоминая адрес. Похоже, припрется сюда ещё не раз. — Что дальше по планам? — Бенни прикуривает ему сигарету и даже умудряется не замочить фильтр слюной. «По планам продержаться до восьмидесяти трёх дней»