Созвездие Зверя

Сириус выдыхает задушенный стон в рвущую перепонки проклятую попсу, который тут же тонет в прошитых звукоизоляцией стенах. Певичка, чьи вопли больше напоминают предсмертные крики гиппогрифа дерет глотку, что есть мочи и толпа взрывается гулом. А хули? Им нравится. Они уже выпили или закинулись чем потяжелее коктейля «Вальпургиева Ночь». Да даже там такой пиздятины не было, ей-богу. Ещё и названия такие придумали, куда бы деться: «Волшебный Лес», «Пыльца феи», «Ягодный взрыв». Фу блядь! Смотреть тошно. Неужели местные девчонки покупаются на эту хуйню? Судя по поддатой девице, которая чуть не валится на колени Бенджамина и смазанно извиняется, пытаясь перекричать хуярящие по мозгам басы — да. Тот даже не утруждает себя ответом, помогает ей подняться на тонкие ноги. А те в туфлях с неебически длинной шпилькой. Такой и убить можно. Или самой убиться, что вариант куда уж лучше. Блэк отшвыривает меню на край стола, потому что больше не может вчитываться в это дерьмо. Он возьмёт все что угодно, только без уебанского названия, которое явно выдумал какой-нибудь пизданутый на всю голову немытый хипарь под хуеву мантру «Любовь и успокоение». Ха, мужик, нет любви, нет успокоения, не обманывай хотябы себя. Это бред, иллюзия и любая подобная хуйня, отвечаю. Кажется, подобных валящихся словно с неба девиц будет ещё много, потому что здешний танцпол это все пространство, что не занято столами да широченным баром. Стоит Блэку повернуть голову вправо, как он видит группу танцующих из пяти человек. Хотя каких нахуй танцующих. К ним словно прицепили оголённые кабели, что нещадно прошибали их тела разрядами. И те дергаются. Хаотично. Нихуя не в такт. Так и хочется заорать «Прибавьте-ка тока, пусть подохнут уже! Да поскорее несите следующих». Ведь кислорода в клубе уже не осталось, один лишь пот, мутные духи одной дохуя известной маггловской марки да мятный аромат жвачки от Бенни. «Последнее можно и оставить, а остальное уберите нахуй» Басы стихают на секунду, чтобы в следующую пробить поясницу мурашками. Этот мотив он знает от и до. Это вступление он слышал дохуя и один раз. Только голос более высокий царапает слух как-то не правильно. Ведь правильно было голосом Ремуса. Хриплым, словно тот курил с десяток лет. Люпин будто пропитан был этой песней, напевал ее пока занимался делами, в душе, за эссе каким-нибудь по рунам. Блэк нервно сглатывает, понимая, что сейчас его откинет назад. В те сука дни, когда он выл как паскуда последняя, зарываясь с головой под одеяло. «Господи, блядь, Иисусе, только не это. Только не сейчас.» Язык в самоволку повторяет слова, хоть он и держит пасть закрытой. Мотив в мозгу наматывается на извилины, чтобы потом ещё долго мучить на повторе изо дня в день, одним и тем же. Голосом Ремуса В панике, он поворачивает голову, чтобы глянуть на Бенни, но тому взбрело уебать к бару. Толпа ревёт. Толпа гудит. Толпа чуть ли не синхронно поднимает руки вверх. И Сириус тоже может поднять. Только не руки, а белый флаг. Он сдается. Он, сука, соскучился. По дохуя доброму, сострадательному взгляду, который постепенно стал колко равнодушным. А теперь и вовсе никаким. Потому, что на Блэка не смотрели. Словно он оказался пустым местом. Словно всегда им и был. А тот, сострадательный, участливый, предназначался не ему вовсе. По рукам его, по интонациям, по шрамам. По всему, сука, соскучился. Он снова второй раз за день позволяет себе нащупать под одеждой волка. Только это не успокаивает. Не приносит больного удовольствия. Не хуярит по сердцу отбойным молотом. Не заставляет его корчиться в агонии, сминая в руке ткань до иррационального хруста. Вообще ж нихуя. И запоздало до него доходит, что почти отпустило. Не так, что он взял да хуй забил на Ремуса и свои жалкие попытки продержаться день за днём. Не так, что возьмёт и поднимет голову вверх, щерясь от счастья и скандируя «все прошло, я вернулся, пацаны!» Отпустило, но осталось на фоне. На задворках ебаного сознания где-то. За грудиной залегло, но больше не бьётся. Как никотиновый осадок на языке да смольный запашок на среднем и указательном. Как само собой разумеющееся. Словно было в нем всю жизнь и он привык. Привык настолько, что воспринимается это теперь ни как охуевшая трагедия, а как ебаная норма. Только скучать не перестает. Вот тут просчет вышел. Вот тут действительно больно. Он расслабленно откидывается на настолько мягкую спинку, что в той тонут мышцы. Безвольно открывает рот и тихо, правда тихо, подпевает. Бесцельно мажет пустым взглядом по цветному от люминесцента скопищу. И кажется, что дизайнер, который маньячил в студии тату «Ворон» и тут поработал. Тот же неон. Те же цвета, только больше. Те же мигающие картинки из дохуя плавных линий, от которых рябит в глаза. Девчонки все одинаковые, как копировать-вставить: юбки в обтяг, сраные мини, охуевшие цацки на руках да в ушах, лица в макияже настолько, что хуй разберешь сколько им всем тут лет, прически с распиздатым начесом, который хуй потом выправишь, он-то знает. Все счастливые до омерзения. До тошноты. До блядской ревности. И почему он так не может? А ведь хочется Их лица то в фиолетовом, то в голубом, то в розовом, космы подсвечиваются ещё сильнее. Он словно не в клубе, а на месте крушения грузовика под завязку забитым глиттером да глянцем. И хоть что-то должно цеплять взгляд, но нихуя подобного. Неа. Бенни появляется через две песни. Взлохмаченный, словно его за патлы оттаскали и в снег закинули, лыбу тянет, на руке, где плошь проступают тренированные мускулы да вены, висит такая же девчонка, как та, что недавно приземлилась на его колени. Блэк щурится, пытается понять она или нет. А потом вспоминает, что ему похуй и переводит взгляд на выпивку. Это его интересует гораздо больше. Из высоких бокалов едва не выплескивается адская смесь, словно туда ебанули земли да мазута, присыпав сверху кокосовой стружкой. Бенджамин нарочито аккуратно ставит их на стол и садится с Блэком. Дама липнет рядом. В нос резко бьёт цветочным аромат. Сука. И надо было обливать себя им с головы до пят? Сейчас же глаза слезиться начнут. — Заскучал? — кричит Бенни приямиком в ухо, а девчонка кивает головой в такт музыке. — Заплесневел. — что больше похоже на правду. Скис. Испортился он. — Что за дрянь ты взял? — Сириус, как грубо. — Бенджамин заходится в смехе и девчонка подхватывает следом, даже не пытаясь вникнуть о чем они вообще ведут речь. Жалкое зрелище. Жалкий клуб. Жалкий Сириус. — Я про это. — Блэк лениво тянется за одним из бокалов, принюхивается для верности и даже касается кончиком языка черноты. Тот обжигает иглами да пряностью. Едкий душок тут же перекрывает блядский цветочный и это почти радует. — Я тоже про коктейль. Называется «Ночь Забвения», в нем есть изюминка. — Бенни многозначитель вздергивает брови. Словно флиртует, ей-богу. Сейчас его лицо режет яркий розовый. Сейчас он улыбается так по-настоящему, что Блэку хочется забрать эту улыбку себе и нацепить уже на свое лицо. Он так давно не улыбался искренне, что забыл как это делается. Пусть Бенни научит. Пусть скажет как, а то его собственные выходят оскалом, изломом, опасным ще́ром от которого хочется бежать самому. — Фу ненавижу изюм. — кривится и понимает, что это и есть настоящее. Не улыбка. Не расслабленное. А это. Противное и немного несчастное. Как у отца. Он его блядская копия — поставь рядом, не разберешь кто есть кто. А он ведь не хотел становится похожим на Ориона. Тот никогда не был примером для бездумного подражания, по крайней мере живым. Ходил, как недавно скончавшийся упырь: бледный, с синяками под бесцветными глазами, щуплый, и не кормили его что-ли? Блэк младший блестяще справился с пиздец какой удачной пародией на старшего. Браво. Где же ваши авиации? Где похвала, папа? — Помнишь, что давала нам Эшли на прошлой вечерике? — шепот Бенни проедает все внутренности сладкой щелочью, хотя Сириус не уверен, что такое вообще существует в природе. Тот глушит сильным голосом ебаную песню, от которой блевать тянет. Тот оставляет влажную линию на шее, когда говорит про вечеринку. Тот почти способен свести с ума и стереть нахуй все рамки приличия этих сраных моралистов. Почти Несмотря на то, что когтевранец привел с собой не отлипающую от него девицу, от Блэка он и сам не отстает. И может даже на секунду Сириус задумывается, что кому-то все-таки нужен. Кому-то все-таки приятно его касаться. Руками, языком, да чем, сука, угодно, лишь бы касался. Лишь бы дал понять, что Сириус ещё живой, а не как отец — одной, а то и двумя ногами в могиле. Блэк с трудом напрягает память, вспоминая вечеринку, на которой был дня два назад. Там выпивка рекой. Там обдолбанные девушки, которые приставали и даже может совсем немного вызывали желание. Там пиздец мутные взгляды, больше похожие на топь болотную. Там тина в глазах, там запах травы. Там снова и снова руки Бенни на талии, на спине, на лице. Там полный отрыв от реальности. От Ремуса — Та, что с порезами на руках? — вспоминается красивая девчонка с хуево обрезанными волосами, словно бы ее пикси обкромсали ножницами для дошкольников. А на руках пиздец. Там ещё кровило, но она улыбалась во все тридцать два. Там сетка из сукровицы, а она как последняя сумасшедшая лила на нее водку из горла и орала, что дезинфекцию никто не отменял. А потом затягивалась самокруткой и успокаивалась, ловя собственный кайф. Избавляясь от собственных проблем. Словил и Блэк. Словил и ещё не прочь словить. Кто он такой, чтобы себе отказывать? — Ага, кексы с анашой были неплохие. Эти ребята, — указывает на девчонку позади, — каким-то хуем без магии сделали коктейль с травкой. Наслаждайся. — девица тянет Бенни к себе, руки с длиннющими ногтями кислотно жёлтого цвета уже на его плечах, но он все равно косится на Сириуса, даже когда та дохуя медленно вылизывает его приоткрытые губы белесым языком. Точно он добивается ревности. «Извини детка, со мной не прокатит. У меня внутри пиздец как много дерьма и для ревности, увы, места не осталось. Только рот потом выполоскай. Желательно Мирамистином» Блэк всё ещё держит на весу стакан, жижу не пробивает даже неон, она чернющая. В ней непонятно что. Он криво усмехается, когда перед ним возникает выражение лица Ремуса. Глядел на него с отвращением и все-таки беспокойством. Давно позабытое. Уже как восемьдесят два дня, двадцать один час и две минуты. Говорил, убеждал «Бродяга, не надо. Это не твое.» — А что тогда мое, Реми? — и сам не замечает, как говорит это вслух. Да поебать, никто ведь его не слышит. Ремус не слышит. «Это не мое. Ты не мой. Так какая теперь нахуй разница, скройся из моей башки и без тебя тошно. С тобой ещё хуже. Уйди. Уйди. УЙДИ УМОЛЯЮ!» Он запрокидывает стакан, слышит, как серьга чеканит о пузатое стекло и руку вздергивает, словно обжёгся. Средний палец выставляет, показывает туда, в толпу, где только что видел его лицо, пусть и фантомное. Пусть и из воспоминаний, но видел. И пьет. Пьет несмотря на горечь, на то, что воздуха уже в лёгких нет. Пьет, давится. Все до капли, до единой, блядь. Назло самому себе. Назло этой судьбе сучей. Назло Ремусу Из прошлого. Тот, что сейчас и внимания бы не обратил. Даже не глянул, не дрогнул. И волосы, когда Блэк побежит блевать в туалет или на мокрый асфальт не он держать будет. Не он будет по спине мягко ладонью гладить и шептать ласково «а я говорил, не надо». Уже не будет А перед глазами все плывёт. И неон смешался в черт знает какой цвет. Но красиво. И Блэку нужно его потрогать, цвет этот. Он же осязаем. Он же режет чужие головы, режет пространство, режет его самого. Но не больно. Чуть колет. Почему-то в груди. Почему-то в сердце и совсем уж немного в губе. Он тянется к фиолетовому секущему все на своем пути, но рука тяжёлая. Она падает и ебашит о стеклянный стол, там стаканы звенят, там кажется трещинами покроется. Но так поебать. Бенни оборачивается к нему и замечает пустой стакан. «Да детка, я все выпил, есть что-то ещё?» И по́гань эта танцующая уже не люди. Это сплошной неон в виде их тел. Это розовые, голубые, фиолетовые сущности с руками и ногами. Думается, что дрянь в стакане хорошо берет. Сразу. Слету. Смаху. Думается «хорошо». — Даже без тебя может быть хорошо! — он кричит утопая в музыке, которая обвалакивает, накрывает пуховым одеялом. И тепло так. Чувствует руку Бенни на плече. Как привычно. Жмется, как дорвавшийся до ласки мудак. Ха, он и есть мудак, чё. Такая уж жизнь. А девчонка, что рядом пиздит без остановки. Как заведённая ей-богу. Учится хорошо, в университете, на финансиста, правда здорово? Она тут с подругами, они вон там, около бара, одна из них с парнем, его зовут Морти. Он неплохой, но иногда бывает тем ещё мудаком, когда отказывается забирать их из баров. Она любит готовить, правда круто? Готовит для себя, ведь парня-то у нее нет. А ещё на пианино играет, поэтому и пальцы такие тонкие и суставы узловатые. Она вообще-то не хотела учиться, но мать настояла, вот это уже не круто, правда? Зато она так рада, что встретила Бенджамина, он ведь красавчик. Такой сильный, что просто ВАУ. Ей все обзавидуются точно-точно. Весь этот дерьмовый беспрерывный монолог выебывает мозг каждым словом. И проходит сквозь тело, застревает, заплетает каждую букву в рыбацкий крючок, цепляет нутро, царапает. Так хочется сказать, чтобы заткнулась перекрикивать дерьмовую музыку, но сил нет. А из ее поганого рта ещё больше слов, которые выплывают наружу и зависают в воздухе, надо бы их согнать. Блэк дует что есть сил, а те только чуть уплывают в толпу. И должно быть пиздецки удивительно, что он видит слова, но это его не трогает. Он же объебался. Отравой в стакане. С жизнью со своей объебался. «Объебался с Ремусом» Да и черт с ним. Со всем, сука, с этим. Его тело сейчас не сковано, он расплывается лужей по дивану и смотрит на цвета, которые слепят не хуже солнца. И ему до пизды, даже если придется ослепнуть. Вот совсем. Пальцы Бенни непростительно приятно мажут по ребрам. Слишком отчётливо. Слишком забористо. Сириус еле как концентрируется и фокусирует взгляд на его лице. Фиолетовом, розовом, голубом. А девчонка все пиздит. Уже про новые тату на теле, они в интимных местах, но Бенджамину она их обязательно покажет, правда-правда. Совсем тупая что-ли. Господи, блядь, боже. Он не оставит Сириуса, ради шалависто разодетой крошки с татуировками на заднице или ещё где. В голове так чисто, словно бы там провели генеральную уборку. Пыль стёрли, мусор выгребли, вымыли, вычистили все до миллиметра. Там теперь гул да пустота. Там теперь ни черта нет. «Только Ремус есть» Но, кажется, его уже не вытравить, не выставить, хлопнув дверью на прощание. Не убрать. Не подъемный оказался. Слишком тяжёлый. Врос он там что-ли? И что в нем такого. Да таких тысячи и миллионы. Да таких на каждом факультете ровно половина. Таких в каждом городе, на каждой улице не сосчитать — собъешься уже на пятидесятом. А Сириус сбился на одном. Запнулся и не может дальше двигаться. Видит только его. Может безумие Вальбурги оказалось наследственным? И он тоже с ума сходит. По тому, каких миллионы. По тому, каких больше не найдешь сколько не ищи. А найдешь — тут же поймешь, что не то. Совсем не то. Волосы не те, глаза не те, движения, голос: все не то. И надо же быть таким пизданутым уебком, чтобы зациклиться на том, кому на него поебать. Чертов неудачник. Он перехватывает руку Бенни и сплетает пальцы. Крепко жмёт, чтобы не зацикливаться хотя бы на мыслях о Ремусе. Иначе совсем пропадет. Иначе бэд трип словит. Иначе умрет этой ебаной лужей на пиздатом диване среди неона и потного скопища, так и не дотянув до восьмидесяти трёх дней.