Созвездие Зверя

За всю свою жизнь Ремус Люпин выучил несколько очень важных уроков: 1) Ликантропия не лечится 2) Какой бы сложной не была магическая схватка всегда первым делом используй «Экспеллиармус» 3) Позволять себе чувствовать к кому-то симпатию — плохая идея. ОЧЕНЬ ПЛОХАЯ ИДЕЯ. 4) Таблетки это здорово. Запасов пилюль едва ли хватает на пару недель и поэтому каждый раз нужно тащиться к Поппи за новой дозой. Там ей и парировать нечем, она выдает ему новые. Ведь видит во что он превратился. Не может не замечать осунувшуюся рожу в шрамах, безжизненный взгляд, в котором только и можно что прочесть дрянной бегущей строкой «хуево мне, отъебитесь». Тремор в руках уже даже не скрывает, слишком запарно. Только вот жить он мешает. Ни сигарету толком нормально придержать, ни перо во время лекций, ни вилку с которой еда валится от дрожи. Хоть как псина с тарелки сметай все языком, ей-богу. Дни он уже не считает. Думает «пройдет». Да только видимо плохо думает, раз не проходит ни черта. Раз чувство вины поглотило настолько, что полнолуний он уже ждёт как одержимый. Поскорее бы. Пусть настанет, пусть луна во всю светит, пусть заставит его сдирать кожу. И пусть больно. Лишний раз наказать себя за то, что натворил не помешает. Всю жизнь он будет себя наказывать. Не успокоится. Не остановится. И даром, что волк казался раньше проклятием. Сегодня он его спасение. Легальный способ побега от реальности. Он косится на часы, которые ему подарил отец ещё когда-то давно. Красивые. С кожаным ремешком, глянцевым циферблатом и аккуратными стрелками. Тонкими, как его нервы. А те совсем уж грозятся лопнуть от напряжения. Такого не выдержит даже толстый плетеный канат. Всего-то час прошел, а рука в самоволку уже тянется к карману, выуживая оттуда затемнённый пузырек. Нельзя, чтобы на лекарства солнечный свет попадал — испортятся. А им нельзя портиться. От них его жизнь зависит. Сколько там осталось? Встряхивает, смотрит и мысленно прикидывает на сколько их ещё хватит, перед тем, как снова опять отправиться к Помфри за добавкой. День уж точно продержится. Люпин закидывает в рот одну, запивает водой из бутыля и откидывается назад. Так-то лучше. Скоро подействует. Поппи говорит, после приема обязательно нужно поесть. А еда комом в глотке встаёт. Не хочется от слова совсем. — Давай Реми, ты давно не ел. — словно прочтя его мысли, Джеймс подставляет к нему тарелку полную всякой дряни. И мясо и сыр, рагу, пирог — выбирай что хочешь. Есть лишь одна проблема — он не хочет. Аппетит пропал. Сон пропал. Он пропал — Блядь. — вилка выскальзывает из рук, чёртовы таблетки слишком долго начинают действовать. И где тот хваленый маггловскими фармацевтами «мгновенный» результат? Видимо затерялся где-то между «вы почувствуете лёгкость» и «забудете о ваших тревогах». Впору написать им гневное письмо том, что нихуя они не правы. Что группа людей, на которых они проводили исследования лажанула по полной. Напиздели им испытуемые с три короба. А те теперь приличных оборотней наебывают своими «поразительными» результатами. Ремус бы показал им суровую действительность. Мол, вот, смотрите, господа хорошие, руки видите? Трясутся. Тремор это называется. А это — нервный тик. А в голове совсем уж пиздец. Да пошли бы вы на хуй, господа, с вашим препаратом чудодейственным. Создавайте новый. — Ты принял лекарства? — Пит заботливо поднимает вилку и откладывает ее в сторону. Она уже грязная, ею есть нельзя. И будто не замечает, что с Ремусом сто́ит сделать тоже самое. Отложить в сторону и принести нового. Чего со старым возиться? Одни проблемы только. — Принял, — выдыхает и запинается, ведь хотел добавить, что нужно подождать немного. Но теперь и слова не выдавить, потому что в Большом Зале среди скрежета посуды да сотни голосов слух вылавливает один единственный чужой с неестественной хрипотцой, словно орал вчера что есть мочи. Совсем близко. И Люпин застыл, притаился. Словно, если он не будет шевелиться, голос исчезнет и все снова станет относительно нормально. Если его нынешнюю жизнь вообще можно было отнести к разряду «нормально». Да кого он обманывает, конечно нельзя. Он давно сместился на «никогда не думал что будет настолько хуево». Но тот не исчезает. Не стихает. Тот смеётся и болтает о том, как «вчера было нихуево». И сразу хочется с места встать, стул опрокинуть, повернуться на сто восемьдесят градусов и спросить что же было. И интересует его только одно: неужели жизнь без оборотня настолько Сириусу в кайф, что он так распиздато и пиздецки громко обсуждает это с когтевранцем. Глаза непроизвольно мажут по его лицу. По всё ещё прекрасному лицу Задерживаются на металлическом полукруге на нижней губе, и когда только успел? Как ему идёт, как же смотрится, сука, прекрасно. Почему раньше не сделал? Когда Ремус мог ещё смотреть, мог чувствовать на языке? Почему сейчас, почему с ним? И сердце в пятки, в ком, в смятку нахуй. Потому что осознание снова копьём меж ребер пронзает: ему и без Ремуса нормально. Ему с Бенни хорошо. Вон пирсинг сделал, по вечеринкам мотается, ночует хуй знает где. Живёт одним словом. А Ремус погиб той осенью. И кажется остался там, в саду поместья. Насколько хорошо может быть с другими Люпин не знает. Да и не желает. Он и не пытается жить дальше в отличие от некоторых. Как там его Снейп называл? Псиной вонючей? Не пытается он жить дальше в отличие от вонючих псин. Не хочется ему сию же секунду выдрать Блэка из когтевранского обеденного стола, надавать ему по щерящейся морде с криками «очнись, придурок!». Не хочется ему за плечи того встряхнуть, а потом прижать к себе, чтобы запах чужой вдохнуть. Не хочется в губы чужие выдохнуть, что соскучился, блядь. Он соскучился. Не хочется в глаза посмотреть, которых уже четыре с лихуем месяца не видел и немо вымаливать прощение. Господи-боже, как же на самом деле хочется — Пузырек. — едва выдавливает Ремус, указывая неразгибающимся пальцем, словно все тело его сковало спазмом, на лекарство, которое стоит немного левее. Самому не дотянуться. Самому хоть бы не сдохнуть сию же секунду от ревности. Не заорать дурниной «НУ ЧЕМ ОН ЛУЧШЕ МЕНЯ?». Джеймс помогает откупорить крышку и вываливает себе в ладонь целую горсть, спрашивая сколько нужно. Приходится наклониться и зацепить мокрым языком ещё пару штук прямо с руки Сохатого. Проглотить уже без воды сухо идущие капсулы. Да и хуй с ним. Поттер уже должен был привыкнуть к такому. Отпускает. Совсем немного. Совсем чуть-чуть. И на задворках уже успокоенного сознания прорезается скрипучий голос. Свой собственный, но такой ненавистный. «Чем лучше? Да всем, считай. Он не оборотень, не оборванец. Сириуса не предавал. Не устраивал побег с тонущего корабля, когда думал, что Блэку лучше будет жениться на красавице Лите. А тот может и не хотел, ты не думал? Тот может и оставил бы все как есть, а ты его и слушать не стал. Голову в задницу засунул и все, я ребята, в бункере. Я за двоих решил. Но что-то лучше не становится, не замечаешь? А давно бы пора.» — Нет, нет, нет. Так было лучше. Он заслуживает лучшего. У него уже планы. У него Министерство, у него женитьба, у него будущее в роскоши.Со мной его нет. Со мной пропадет. — шепчет уставившись в пол, чтобы не слышал никто. А злость растет, а злость глотку режет, да все кости в крошево ебаное точит. Не может он видеть Сириуса с когтевранцем, хоть и каждый, сука, день замечает, как эти двое друг от друга не отлипают. Лучше бы вообще его не видел. — Лунатик, пошли в лазарет! — Джеймс пытается отнять руки Ремуса от его же ушей. А тому только бы голоса не слышать, да вообще не разбирать. И какой там лазарет, когда ему давно пора в Мунго? — Я в библиотеку. — он чуть не роняет сумку, пытаясь не смотреть по сторонам и даже наступает Френку на ногу. Несётся, хватается за старые каменные стены, перила, вверх до пятого этажа, только бы успеть убежать от себя. От Сириуса В библиотеке как всегда тихо и пахнет пыльными книгами, пахнет спокойствием. Пахнет тем, что он так старательно ищет, но не может найти. Снова смотрит на часы, когда там полнолуние? Черт возьми, ведь недавно было и шрамы новые, ещё не зажившие постоянно кровили. И даже сейчас где-то под кофтой неприятно зудит. Даже сейчас дыхание не успокаивается и лёгкие разрывает желанием выкурить пару смольных. Хоть окно в дальней секции отворяй и кури на здоровье, ей-богу. Кажется, с того момента, как он начал прошло не меньше пятнадцати лет, а на деле скоро стукнет всего лишь пол года. Дело дрянь и надо бы занять себя чем-то помимо мыслей о Сириусе которому так хорошо с когтевранцем. Книга нужна. Любая. Пялится на текст, а буквы не складываются, словно он в одночасье читать разучился. Пальцем по строчкам водит, а те уплывают. — Да что ж это! — Люпин обессиленно опускает голову на том продвинутой травологии. Уже продвинутой. У него каждый предмет теперь продвинутый. Пожалуй, кроме собственной жизни. Да и поебать на нее уже четыре месяца как. С головой в учебу ушел, зубрил, как обезумевший. Пробился в ряды лучших. И явно стал умнее того когтевранца. А хули толку? Нет его. Не перед кем выебываться да табелем успеваемости помахивать. А отец как узнал, так сразу письмо прислал, хвалил, говорил, что гордится. Знал бы он какой его сын на самом деле мудак, не написал бы этого бреда. — Чего примчался посреди ужина в библиотеку? — Снейп по привычке, подумать только, какие странные у него оказывается привычки, садится рядом с Люпином, который бормочет что-то в книгу. К нему привык, к Поттеру привык. Как будто совсем другим человеком стал. Уже почти не сторонится, правда на Лося порой действительно быкует. Тот без этого не может, словно напрашивается. — Не могу там находиться. Нигде уже не могу. — хрипит Люпин. Странный он тип. Видно же, мается, видно, мучает себя, а если дело доходит до банального «поговорить», так сразу «все нормально». Видит Снейп, как нормально. Поттер уже давно проболтался, что тот без лекарств своих не засыпает, да и спит всего-то по четыре часа. В лазарет зачастил. В полнолуния никого с собой не пускает, хотя раньше рад был, что мародеры таскались за ним как за дитем малым. — Почему ты запрещаешь Лосю и Петтигрю ходить с тобой в хижину? — шелестит страницами, а сам даже не читает. Какие уж там занятия, когда вся библиотека буквально пропитана отчаянием исходящим от оборотня? — Я зверею. — устало так, с тоской говорит, словно перед Северусом не пацан сидит, а старик, которому вот-вот стукнет девяносто и того сразу же хватит инфаркт. — Волк совсем бесконтрольный. В прошлый раз все предельно плохо было, погнался за Питером, чуть не выпотрошил его. Со мной больше нельзя. Ремус невольно дернулся. Сам-то вспомнить он мало что мог. Траву в инее. Воздух морозный, корку наледи на склонах. Снег в шести. И ярость. Такую громкую, что хоть уши затыкай, да нечем. Такую, что тело на части, а сознание и вовсе схлопнулось. А потом Питер в палате больничного крыла и взгляд его затравленный, но добрый. Тогда уже схлопнулось сердце. Он думал, долго так думал от чего волк взбесился. Додумался. В тот вечер Сириус опять снова проходил мимо него с блядским когтевранцем, который прижимал его, чужого, к себе. Все из-за него. Из-за Блэка. И как бы сильно того не хотелось, обвинить в том, что Сириус не страдает — нихуя не выходит. Ни-ху-я. С черта ли он должен вообще? Люпин сам выбрал. Сам сказал. Сам сделал. «Теперь уж будь добр, заткнись и пожинай плоды своей пизданутой жертвенности, великомученик хуев» — Ты справишься, знаешь ведь. — как бы между прочим заявляет Снейп и от нелепости сказанного поджимает губы. Надо же такое дерьмо нести, честное слово. Да не справляется он, только на таблетки подсел. Это не считается. Без них ни на что не годен. У прокисшего молока и то больше шансов пойти впрок. Его хоть на выпечку пустить могут. Со скисшим оборотнем уже ничерта не проканает. — Откуда ты знаешь? — Ремус застывает. Даже дрожь его решила подождать ответа, словно чтобы решить хуярить дальше или пройти насовсем. — Мы похожи. Ну знаешь, — запинается, подбирая подходящие слова, а те издевательски в глоте стрянут, стол нервно ногтем ковыряет, — другие баловни судьбы, все есть у них. А мы как из другого мира. Астрал ебаный, — смеётся он, закрывая глаза ладонью, — на нас вот вылили все дерьмо этого мира: издевательства, лишения, проблема твоя один раз в месяц, в семьях хуй разберешь что. И честно, я не знаю как, но справляюсь. И ты справишься. Я не шарю во всех этих ваших оборотнево-псиных, но поговорил бы ты с ним и легче станет. — Поговорил? — нотки истерики зависают в воздухе и дышать из-за них совсем невозможно, — да я даже смотреть в глаза ему не могу! В конце библиотеки на них косится мадам Пинс, а перо на ее кокетливой шляпке угрожающе свисает вниз. Она всегда пугала им детишек. Мол, если не будут вести себя тихо, оно само запишет их имена в специальную тетрадь и тогда доступ к книгам будет закрыт, а разрешение на посещение библиотеки придется выпрашивать у декана факультета. Наказание, по мнению Ремуса, действительно пугающее. Он поднимает руки и извиняется совсем тихо. — Тебе же не заклеили рот скотчем. Открывать ты его всё ещё умеешь, слова говорить тоже. Не шибко хорошо выходит, конечно, но ты же стараешься. — Северус строит баррикаду из книг, прямо как у себя в комнате. Всегда строит. И не только там. Правда, его внутреннюю уже прошибло. Там брешь. Туда лучи солнца заползают. Туда ветер задувает, а все из-за сраного Поттера. Иногда хотелось накачать его сывороткой правды и выведать какого хуя ему от слизеринца понадобилось, да только вот правду узнать страшнее, чем быть в неведении. — Все сложно, Северус. — вот она безнадёга. Стара как мир. Похоже, она появилась на свет вместе с Люпином и прицепились к нему, решив, что он сможет ее вырастить, вылюбить и оставить в себе навсегда. И это до омерзения несправедливо. — Мама тоже так говорила про свои отношения с отцом. — слизеринец хмурится. — И что же с ними теперь? — где-то в гортани горький спазм, который не выхаркаешь, как смоль. «А что со мной теперь? Что с нами теперь?» — Ее нет. Не знаю где она, надеюсь, найду когда-нибудь. А он уж точно сейчас дома перед ящиком, хлещет пиво и может даже расщедрился на закуски. — открыться перед Ремусом оказывается не так уж и сложно. Не сложнее, чем перед Джеймсом. Господи-боже. Он зовёт его по имени. Блядь Перед тем, кажется, уже все двери настежь — заходи, не стесняйся, чего на пороге стоишь-то? Чё как не свой, реально? Почти приучил. Почти выдрессировал, что когда слизеринец выходит утром из подземелий, тот уже ждёт его, подпирая спиной стену. На обед его тащит за свой стол, благо хоть сил сопротивляться хватает. По вечерам придумывает черте что, чтобы провести время вместе. И это, сука, работает. Каждый блядский раз. Безотказно. — Кажется, ты уже обо всем догадался. — Ремус выпускает давящий на лёгкие воздух вместе со словами так устало, что кажется, он сейчас и вовсе отключится. Спал на этой неделе от силы двадцать пять часов, а думал о Сириусе остальные сто сорок три. И не секундой меньше. Потому что меньше невозможно. Потому что соскучился невозможно — Догадался. — подтверждает и кивает головой. Тут нужно быть непроходимым тупицей, чтобы не заметить, что оба ведут себя как последние обмудки. Бегают друг от друга, как от огня. Да даже от огня так не удирают, ей-богу. Эти горят уже. Сгорают. Скоро совсем нихуя не останется. Только сажа да пепел. — Не считаешь это мерзким? — Ремус и сам кривится. От боли, от тоски колкой, от воспоминаний о том, как блядски хорошо было. И то было не мерзко. То правильно было. Естественно до самого конца. До засохшей на теле спермы, до дыхания одного на двоих. Пиздатого единения не только телами. — Нисколько. — в подтверждение слов, Снейп хлопает его по плечу. И сам словно заражается этой апатией, которая в застенки черепа пробирается угарным газом. Травит все вокруг. И кажется, на его собственном плече уже не хватает чьей-то руки. Поттера руки Чертов Лосяра. И чё прицепился? Других не нашел? Так Снейп ему таких угрюмых, жизнью ущемленных ещё сотню притащит, дай только полчаса. Так нет же. На Северусе точно свет клином сошёлся и расходиться даже не думал. А Снейп даже не думал, что сможет так привязаться — У Джеймса есть поразительная способность видеть людей насквозь. — неожиданно начал Ремус, разглаживая мятую своей же растрёпанной башкой страницу, — он не ошибается. И на счёт тебя не ошибся. Ну, со временем. — кажется воспоминания, когда Поттер ещё издевался над Снейпом были ошибочными и иллюзорными, по чьей-то непростительной оплошности ему в голову посаженными. — Ты хороший человек, Северус Снейп. — А ты хороший оборотень, Ремус Люпин.