Созвездие Зверя

Руки уже обжигает, а он старательно льет бытовую на губку, чтобы вспенилась до невозможности. Чтобы капли на пол белым хлопком. Чтобы руки все в ней были, пока он остервенело натирает зеркало в ванной. И отражения уже не видно, только разводы всё ещё грязные с желтыми пятнами, ведь у отца была привычка курить прямо тут. Смоль смешивается с пеной, марает ее и всю комнатушку заполоняет душок хлора и распиздатого ароматизатора с запахом «Свежести Леса». Хуевая у леса свежесть, раз глаза режет так, что Снейп чуть не трёт их замызганными руками, но вовремя вспоминает, что те в химии. Ванная тут стала похожей на общественный туалет какой-нибудь богом забытой маггловской заправки в глуши, где о гигиене и не слышали. Лампа одиноко свисающая с проводов то и дело замыкает, мигая сраными оттенками грязно соломенного. Она явно светила бы ярче, догадайся Северус ее протереть. А может вообще стоило использовать палочку и управиться с уборкой за добрых три часа с помощью бытовых заклинаний. Но на сегодня у него было лишь одно правило — никакой нахуй магии. Никаких очищающих, эта херня для ленивых ублюдков. А ему требовалось устать так, чтобы с ног валился, чтобы сил хватило лишь на то, чтобы доползти до своей ветхой кровати и рухнуть лицом вниз. За глотку до сих пор схватывает животный страх, что Тобиас вот-вот заглянет в ванную. Слизеринец вообще старался не находиться тут слишком долго. Чем меньше пространство — тем опаснее. Тем больше шансов оказаться загнанным в угол. И остается лишь вжиматься в кафель с иссохшими пепельными каплями, ожидая кулака под дыхом. И тот действительно прилетает секундой позже, только не под дых и не кулаком вовсе, а повисшим на спину Северуса чем-то пиздецки тяжелым. Голову прошибает жаром, перед глазами ебаная пелена из сучьих разрастающихся черных дыр. Он дёргается в панике, пытается отстраниться, как тогда, в детстве, но отсюда не убежать, не спрятаться тоже. Слишком тесно, слишком мало воздуха, слишком мало шансов остаться невредимым. Слишком мутно на полу от накапавшей пены, а ботинки предательски скользят и он уже улавливает перед самым носом загаженную кромку раковины со сколами. Не успевает выставить руки вперёд, все равно соскользнут, все равно не удержат и готовится размозжить себе череп. Глаза закрывает и ждёт-ждёт-ждёт. Сжимается и виснет в чужих руках, а удара все нет. — Сев, эй, ты чего? — голос издалека, как будто его зовут с другой стороны улицы, заставляет Северуса открыть глаза и ошарашено выцепить взглядом чужие волосы, которые нависают почему-то над его собственным лицом. Холодный пот раздирает поясницу и кажется от единственной крошечной лампы печет хуже, чем от камина. Поттер крепко держит его за предплечья и даже через кофту чувствуется, как его пальцы впиваются в кожу до проклятых синяков. — Какого хуя, Лось? — не умеет он по-человечески разговаривать, даже если Джеймс и спас его только что. Он умеет кусать и укусит, пусть тот даже не сомневается. — Это тебя надо спрашивать. — огрызается тот разворачивая его к себе лицом, фиксируя ещё хлеще. Вжимает в грязный, сука, кафель спиной, в глаза смотрит и видно, злится. — Ждёшь пока вырубишься тут? Чуть башкой не уебался ещё и спрашиваешь какого хуя? Вы только гляньте, действительно же злится. Да было бы на что. Это Северус должен рвать и метать. Это его только что отбросило в прошлое, пережевало резцами да острыми молярами и выплюнуло как старую жвачку на асфальт. Это он тут весь дохуя нервный и изломанный. — Это ты сейчас на меня навалился? — господи, пусть будет он. Что угодно готов отдать, только бы он. — Ты о чем вообще? Я зашёл помыть руки, вляпался в какое-то дерьмо, — Джеймс наконец отпускает его и обтирает руки о свою уже давно изгвазданную кофту, — а тут ты бледный как Почти Безголовый Ник чуть не разъебал лоб об это. — На раковину он указывает брезгливо. Ещё бы. Никогда такой небось не видел. Вот тебе и боевое крещение, Поттер, миром в котором живет Снейп. Дрянным, смрадным, затхлым и грязным. А теперь ещё и с тактильными галлюцинациями. — Я чувствовал, как меня что-то… — что-то что? Схватило? Потянуло вниз? Он не понимает как это объяснить, ведь такое не поддается никакому разумному толкованию. — Я не знаю, Поттер. Во рту собирается горечь и он беззастенчиво выхаркивает ее прямиком на пол. Один хуй грязный. Не глотать же эту дрянь. В ушах звенит и он едва ли слышит приглушённые голоса из ящика, которые радостно пиздят об инновационной технологии создания крема для проблемной кожи. Иисусья, блядь, мать, не могли создать что-то более полезное? Крем от проблем в жизни? Нет? Криворукие уебки. — Что тебя? — Джеймс оглядывается, словно бы не уверен, что они тут одни. Ошибается. Северус уже сотню раз все проверил. Одни. — Не важно. — слизеринец отмахивается и хочет уйти, как его опять цепко ловят за запястье с засохшей пеной на нем. Тянут на себя, а в карих глазах бегущей строкой огромным буквами: «ВАЖНО. НЕ СКРЫВАЙ ОТ МЕНЯ. СКАЖИ. ОТВЕТЬ.» — Ответь. — говорит почти угрожающе, но все ещё сдержанно, хотя руки уже непозволительно распустил. У Лося вообще привычка странная трогать слизеринца. То пальцы заденет, то плечо, то по спине приложит мягко и как-то совсем уж по-дружески. — Сказал же не знаю. — Северусу надоела эта стылая ванная, надоел мигающий свет, от которого в галазах рябит и кристалик, кажется, вот-вот разорвёт от напряжения. Хочется вырваться и выйти. И он вырывается. Вдыхает жадно, как обезумевший уже почти свежий воздух гостиной, ведь окна нараспашку весь чертов день. И на подоконники уже дождя натекло с мелкие лужицы. А Поттер не отстает, следом плетётся, хмурится, прямо как свинцовое небо на котором залипает взгляд. «Этот крем обеспечит вам молодость и невероятное увлажнение, ваша кожа скажет спасибо!» — вещает молодящаяся дамочка с размалеванным безобразно-красным ртом, тыча в камеру пиздатым матовым тюбиком крема. Северус щелкает пультом, только бы заткнуть этот бесконечный поток «вам нужно», «купите», «попробуйте». Ему ничерта уже не нужно. «У некоторых эндопаразитов развитие во внешней среде сменяется развитием в теле хозяина, например, личинки круглых червей анкилостомид развиваются в почве, а половозрелыми становятся в теле животного или человека. Другие паразиты созревают в яйцах, под оболочкой которых развиваются личинки, после чего яйца могут заражать хозяина и вскрываются только в его пищеварительном канале…» Лицо Поттера кривится ещё хуже, будто ему паразитов о которых бесстрастно толкует диктор, показывают в живую и заставляют потрогать. Не выдержав, тот накладывает на себя да Северуса очищающее и слизеринца немного отпускает. Кисти больше не стягивает высушенной пеной. На улице уже загораются редкие фонари. Тоже тусклые. И непонятно для кого они тут вообще, ведь свет горит лишь в доме напротив. Остальные наверняка поспешили съехать из этих дурных бараков. Из этого прошмандовского района, где куда ни глянь только мусор да слякоть из нечистот. — У тебя тут были друзья? — Джеймс вертит меж пальцами палочку, ведь руки нужно чем-то занять и надо же ему было забыть в комнате снитч. — Только Лилс и ее тощая злая сестра. — он пожимает плечами и закрывает окно, дом и так еле прогревает старым забившимся камином. — Со второй я не общался толком. Она все с куклами носилась и жутко любила жаловаться на нас родителям. Мы старались не брать её с собой во время прогулок. Внутри Поттера затесалась неприятная холодная морось, словно бы ветер, перед тем, как ему перекрыли доступ к комнате, успел забраться под кожу. Это слизеринское «нас» едва ли его устраивает. Джеймс уже давно заметил, что когда Снейп рассказывал о Лили, слишком уж много у него было «нас», «нам», «мы», словно те оказались неделимым целым. И в то же время «нас» не было с Джеймсом. Почему к Лили тепло, а к Джеймсу холодно? Почему почему с ней дружба, а с ним черт знает что? — Вы наверное из-за этого с Эванс очень дружны? — говорит спокойно, подозрительно ровно, а у самого сердце ебаной тахикардией исходится да ноет. — Она казалась единственным светлым, что было в моем детстве. — Северус меняется в лице и гриффиндорец глазам своим не верит, те хочется протереть точно так, как стол полчаса назад. Вдруг просто кажется? Вдруг они замылились из-за едких замасленных клякс, ведь сейчас Снейп искренне улыбается? — Я даже влюбился в неё в начале первого курса. В ушах натурально зажевало пленку и он только и слышит, что скаберзное «влюбился». Конечно, как же там не влюбиться? Открытый взгляд и добрые зелёные глаза, длинные рыжие волосы и что там ещё в девчонках вообще должно нравиться? Да раньше Поттер и раздумывать бы не стал, тоже с уверенностью заявил бы, что Лилс великолепна. Только вот теперь великолепными казались смольные волосы и грязный рот из которого одни лишь маты и да проклятья. — И чего тогда на свидание ее не позовешь? — Поттер дразнит сам себя, словно решил окончательно вывести разьяренного быка красной тряпкой. Раздражать себя нихуя невесело. Нихуя не нормально. И конечно, тут все кристально, блядь, ясно, логично, очевидно, разумно, называй как хочешь. Но Снейп и Эванс это закономерно. А Снейп и Поттер это сбивчиво, путано, и пиздец как не четко. — Потому что это не твое лосье дело. Конечно. Не его. Не его, не лосье. Гриффиндорец отворачивается к телевизору и пялится на плавно сменяющиеся кадры очередной хуевой рекламы порошка для отбеливания зубов, словно это самая интересная херовина в мире. Тот ведь идеально справляется с налетом от кофе и сигарет. Щадящий абразив, формула сферическая. Там гранулы щадящие, ультратонкие без острых углов и кромок. И не может быть Северус интереснее всей этой пресной хуйни про жёлтые зубы и белый, сука, порошок. Не может признание слизеринца выбить Поттера из хрупкой фанерной колеи, заставляя его болезненно растирать виски побелевшими пальцами. Потому что это, сука, не его дело. И даром что гранулы те без острых углов, Северус-то с ними. Он только из них и состоит и с какой стороны не подойди — поранишься. Где не тронь — порежешься. Куда не сунься — везде заперто, ещё и бетоном залито под завязку, чтобы уж точно под толстую слизеринскую корку не прорвался никто. — Ты прав. Не мое. Может мне тогда первым стоит позвать ее на свидание? Секунда. Вторая. Третья. Лишь на эти три он видит в глазах Северуса быстротечное удивление, резко сменяющееся фрустрированным хрустким «мне похуй». — Да поебать. — точно хрусткое. Говорит как кости выламывает. Хрусть. Хрусть. Хрусть, блядь. — Если ты закончил с обсуждением Лили, то я пойду в подвал. Северус машинально сметает с лица патлы и борзо направляется к лестнице. Сбежать в подвал кажется лучшей идеей, чем наблюдать за самодовольной рожей Лося. Свидание с Эванс? Да пожалуйста, хоть сейчас! Двери открыты, пиздуй куда хочешь, приятель. Только его-то зачем в эти сраные подробности посвящать? И пусть за ней таскается, как неприкаянный. Пусть у нее в комнате сутками торчит, позорно скрываясь от проблем Блэка и Люпина. Ее честь пусть отстаивает, а от слизеринца наконец отъебется. И похуй. Он запинается на ровном, сука, полу, когда понимает, что сейчас вот совсем ему не похуй. Основательно не похуй. Так не похуй, что и самому, следуя примеру отца хочется раздробить стену кулаком. Ступень. «Чертов» Ещё одна. «Блядь» Ещё. «Поттер» В подвале влажно, сыростью несёт и Снейп ничерта не удивится, если обнаружит на полу скопище дождевых червей. Тут стены в склизкой мокряди да грибке, от которого свербит в носу. Тут коробок куча на куче и все в пыли, в пакостной неопрятной мешанине. А в тех бумаги, газеты, макулатура, которую отец годами в дом таскал, словно был проклят деменцией. Её-то он не жег в камине. Складировал, как блядский педант по стопочкам сверху до низу. По датам сортировал. Только в газетах у него и был порядок. Как мать ушла — совсем рехнулся. С тех пор и таскал. Северусу же в подвал и вовсе было запрещено спускаться, будто тут страшный секрет похоронен. — Ага, секрет рецепта лимонного пирога давно почившей старой перечницы! — Северус фыркает, подцепляя пальцами сырую газетенку за прошлый год. Следом за ней летят все остальные. И странно, что тут больше криминальных сводок, чем обычной желтушной прессы про звёзд, которую обожали все местные домохозяйки. Вспомнилось, как те пигалицы перемывали косточки что друг другу, что недосягаемым знаменитостям, потягивая пиво из жестяных банок. И не уставали же. Там Стейси с соседней улицы муж изменил с кудрявой прошмандовкой, а она заливала горе слезами и дешёвой водкой. А тут мистер Ури проебался по работе и вылетел с хорошей должности старшего помощника младшего ассистента дантиста. Да Снейп тысячи таких разговоров мог воспроизвести в голове без труда, потому что только их и слышал. Мать вот такая херабора не интересовала. Она впахивала как проклятая и на газетенки да сплетни времени ей явно не доставало. И он сам уже устал выругивать себя за то, что упустил момент, когда она смылась. Устал злиться на нее. На себя. И повалиться бы на пол от этой усталости, да слишком тут грязно. Стены обшарпанные, словно бы их кто-то старательно скоблил наждачкой. И лишь в одном единственном месте, как раз там, откуда он только что отодвинул тяжёлую коробку виднелась бездарная мазня шпаклёвки. И ровно посередине мелкая трещина. Палец неосознанно тянется к ней, расковыривая, раздирая. Это желание не преодолеть и Северус уже не может становиться. Он, видимо, тоже рехнулся, раз вместо того, чтобы убирать чертов срач, старательно ковыряет стену. Ещё одна привычка прямиком из детства. Пыльное крошево осыпается на пол да на одежду, вся рука уже грязно-серая и маранная. Он подцепляет последний кусочек и вместе с ним ломается ноготь на указательном. — Да блядь! — ругается, а сам смотрит в зияющую дыру, которую только что сделал. В черноте слабым светом отражается крошечный блик. И выходит, не зря замазывали, не зря скрывали, есть там что-то, что Снейп НЕ должен был найти. Только вот его внимательность осталась в край недооцененной. Приходится просунуть руку вглубь, царапая кожу о мерзотные острые края. А в ладони уже маленький бутылек и сто́ит лишь раз на него глянуть, чтобы понять, что это за херня. Сизая дымка опаляет тонкие стеклянные стенки, то вверх, то вниз, хаотично. Северус хмурится, челку со лба сдувает и смотрит удивлённо, словно в первый раз увидел. Хотя первый был уже давно, когда мама показывала ему омут памяти в соседском доме. Как раз в том, что напротив них. Это чертово воспоминание. Отца, матери, хрен знает кого. Не Северуса точно. Он ещё никогда не вытягивал свои воспоминания, не консервировал их, ведь не для кого. Он осматривает пузырек, в надежде найти пометки, зарубки, хоть что-то. Нихуя Пустота. Лишь сизая мгла да хаос внутри бутылька, а теперь и у него самого. И на душе сразу как-то особенно паршиво. Настолько, что он готов проблеваться прямо сейчас, да нечем. Северус поднимается и сжимает в руке чьи-то воспоминания. Вперёд по лестнице, в надежде, что напротив всё ещё живёт старушка Дрю, в доме которой всё ещё безлико стоит долбаный омут памяти.