Созвездие Зверя

Точка невозврата у каждого своя. У него, к примеру, она началась, дайте-ка подумать… Пожалуй, что с рождения. Да, именно так. С той первой минуты, когда Вальбурга услышала «Поздравляем! У вас прекрасный сын!». Из прекрасного в нем была разве что мордашка, которую он вовсю использовал: чтобы вызывать дикий восторг у девчонок Хогвартса, чтобы без очереди заказывать сливочное пиво в «Трёх Метлах», да чтобы в маггловские клубы проходить без проблем. На большее прекрасного, видимо, не хватило. Недодали. Забыли. Забили на него. Теперь только и остаётся, что грозить кулаком кому-то там наверху и предъявлять претензии туда же. А куда ещё? Себе уже напредъявлял. До Ремуса достучаться ещё труднее, чем до мнимого «Господа», к которому все взывают. Люпин оказался ещё более эфемерным, чем тот, в кого верят, но ни разу не видели. И все по пизде как по накатанной, будто с ним по-другому и быть не может. Ну конечно не может. Он же Блэк. ДНК с гнильцой, сумасшествие у каждого третьего по линии матери, врождённый похуизм ко всему кроме денег по линии отца у каждого первого. Вот вам и хваленые Блэки. Ремус, похоже, понял это первым, раз так быстро свинтил. И винить того за это как минимум глупо, как максимум эгоистично. Но он винит. Изо всех сил. Игра в молчанку затянувшаяся в девяносто девять дней, пять часов и три минуты, давит на мозг блядской тишиной. В комнате душно, хоть из открытого окна и хуярит морозью. Тут патологически не хватает кислорода и кажется, попадая сюда, тот становится дефектным, аномально вязким — ещё немного и его можно будет потрогать, как рыхлую вату. А Люпину монументально похуй. Он смотрит в учебник, пометки карябает в нем же. Он спиной к Блэку. Ему точно рот зашили, его точно прокляли запретив издавать любые звуки. А Сириус больше не может. Не научился он жить без оборотня. Не обучаемый он. Еженочная алкогольная движуха уже в глотке комом. Уже заебала. Уже не может. Проспиртовался. Ебаные неоновые блики мерещатся даже днём. Нужен перерыв. Нужна тишина. Но не такая. Эта напряжная. От этой асфиксия рефлекторная. От этой бронхи спазмом сводит, ведь в них забилась плевральная жидкость из марева приторных бабских духов да потных тел с танцпола. Надышался уже другими. А им все не может. И этот запретный плод уже не просто сладок. Он жизненно необходим Впервые за девяносто девять дней Блэк не знает что ему делать. Упивался. Убивался. Восставал утром, как ебаный упырь, которому осиновый кол не до конца в сердце вогнали. Тусил. Снова упивался. Умирал. Но больше не может. Впервые за девяносто девять дней он остался наедине с тишиной. Наедине с Ремусом Занятия закончились. День закончился. Сам Блэк, сука, закончился. А игнор продолжается. И сколько ещё Люпин собирается так погано шториться остаётся только гадать. И кофейная гуща тут не поможет, карты таро, хуемантия всякая, звёзды — нихуя уже не поможет. И тишину эту ледяную хочется разбить голыми руками, молотом, «Бомбардо», чем угодно, только бы не стряла этим неподвижным ржавым застоем в гландах. Только бы не путалась меж зубов трясиной могильной — не вдохнуть, не выдохнуть. И спросить хочется скаберзно «Как проживал все это время без меня» Как? Да нормально, чё. Вон по нему видно сразу — человек живёт, делает что-то, учится, тюбики сраные из-под таблеток своих складирует, весь шкаф уже забился. И судя по ним, понимает, что нихуя у того тоже не нормально. И снова замечает, как Лунатик встряхивает тонированную склянку и закидывается двумя бело-желтыми пилюлями. — Сколько ты их в день съедаешь? — от скрежета собственного голоса становится стрёмно. Стыд ебучий, за девяносто девять дней же ничерта разумнее придумать нельзя было. Люпин цепенеет. Рука с пером занесённая над учебником зависает, стынет как и кровь в жилах. За секунду сводит все тело. А его самого сводит к нулю, потому что долгие месяцы молчания автоматически, сука, аннулируются. И все усилия, что он так старательно прикладывал, утрачивают смысл, будто делал это совершенно зря. Зря сбегал. Зря заебывал себя учебой, делами, которым конца и края не было, якобы пиздецки важными, когда на самом деле единственным важным было не сорваться. Вы проиграли, желаете начать с точки последнего сохранения? Не желает. Конечно же, сука, не желает, ведь эта дрянная точка затесалась в саду Альфарда. А выбор разве есть? Блядь, вот же блядь — Когда как. — даже два ебучих слова даются архисложно, а он уже чувствует, как сердце проебывает удар за ударом. И там где должен быть глухой «тум» теперь исупленная тишина. Ремус прикладывает жалкие остатки сил чтобы не обернуться. Не посмотреть. Не раздразнить себя, чтобы не продолжить эту хуеву нелепицу. Ответил и баста. Сосчитать до пяти и остыть. Только вот остыть к Блэку невозможно. И это уже не кажется. Это уже точно. Люпин проверял. Раз — Совсем без таблеток плохо? — Блэк знает. Знает, сука, что продолжать разговор откровенно хуевая идея. И если уж признаться честно, любая из его идей в последнее время была одна хуже другой. Но он упрямо цепляется за нее, как за последнюю соломинку, как за тонкую едва ли не рвущуюся нить между ними. Потому что хочет поговорить хоть немного. И знает. Знает, что плохо будет после, что опять во все тяжкие придется, опять по барам да замызганным клубам. Опять в дымные курилки, в чертоги самобичевания, в ад опять без стука, с ноги открывая дверь, ведь его там ждут. Он там частый гость. Желанный. Знает, но делает. Потому что остановиться уже не может. «Без тебя совсем плохо» — думает Ремус и кажется, ему подсунули паленую партию таблеток, потому что от них становится только хуже. И две уже не стандартная норма, а ничтожно малая. Хочется вмазаться сразу всем бутыльком. Вмазаться, да осесть на стуле уплывая сознанием. Потому что нужно срочно сдвинуть фокус с Блэка, пока не поздно. Нужно снова вернуть себе холодную рассудительность, а к нему возвращается лишь стойкое, ебать, желание повернуться на сто восемьдесят и смотреть на него смотреть, смотреть, смотреть пока взгляд не замылится, пока перед глазами черными точками не пойдет. Пока не насмотрится за все эти блядские месяцы. Два — Жить можно. — пиздит как дышит. Хотя какой там дышит — задыхается. А из открытого настежь окна обдувает лицо и должно быть колко, холодно, а вместо этого тупо никак. Он опускает руку, марая чернилами учебник, но себя все ещё держит. Хотя выходит это вкривь да вкось, потому что тело не слушается. Тело ведёт. Тело уже почти в пол оборота, а глаза отчаянно мажут совсем рядом с его кроватью. Мерзопакостно выискивают Блэка. Дай подсмотреть. Немного. Совсем чуть-чуть. Хоть секунду, но дай. Это нужно. Это хронически важно. Необходимо. — И как живётся? — всё вокруг до безобразия неразборчивое, смазанное, сбитое. Стены, плакаты, каменная кладь — все в мешанину, в блядскую рвань. И только Ремус статичный, убийственно концентрированный. А обида, на которую Сириус возлагал последнюю надежду, ведь она в конце концов обязана была его остановить, моментально, рассасывается, как растворимая таблетка брошенная в кипяток. Напропалую. И теперь он точно точно-точно пропал. Поминай как звали. Эксперимент не удался, расходимся, господа. Блэка не спасти уже. И все эти ваши дефибрилляторы сраные не помогут. Искусственная вентиляция лёгких, непрямой массаж сердца не подействуют и не надейтесь. Потому что там вентилировать и спасать уже нечего. Там все в рваное рубище, там уже давно разобрано, разодранно да выпотрошено. Время — резина. Время тянется. Мысли тянутся. Ремус, сука, к нему тянется. Собственное тело предаёт и он уже не в пол оборота. Даже не в четверть. Теперь напрямую смотрит прямо в глаза, жадно, забористо, ведь так давно не позволял себе этого. Дорвался, набросился. Теперь вволю насмотрится, каждую деталь, морщинку мимическую, оттенок каждый запомнит, чтобы потом ещё столько же не смотреть. «Плохо живётся. Как в аду. Будто сам не замечаешь. Хуево. Отвратительно. Блядски неправильно мне живётся» — Неправильно. — на автомате повторяет свои мысли, смаргивает, снова смотрит пристально, словно взглядом можно поглотить и поглощает. А внутри все жилы, вены, стенки сосудов, всё нахуй вскрывается. — А тебе? Три И не важно сейчас Люпину, что все внутри в кашу ебучую, что там уже скорее всего кровью заливает и та вот-вот носом пойдёт. Это все ничтожно, несущественно. Важно лишь то, как Блэк жил. Как справлялся. Как живёт сейчас. Кем живёт. Потому что Люпин до сих пор им. Потому что Люпин чертов фанатик. Потому что без Сириуса оказалось невозможно. Потому что это уже крайняя степень патологической зависимости от слова совсем. Совсем с ума сошел. Совсем скатился. Совсем обдолбался. Совсем соскучился. Совсем один — Ну как… — Сириус разрывает зрительный контакт первым, будто пересытился. Будто Ремусу этого достаточно. Недостаточно, приятель. Никогда, блядь, ему не будет достаточно, потому что это похоже на болезненный кайф, на ебаную эйфорию в перемешку с долбящей виски мигренью. Потому что это похоже на наркотическую зависимость и Ремусу с этой иглы уже никогда не спрыгнуть, даже если в рехаб отправят, даже если капельницы каждый день и терапии у психиатра по два раза в неделю. — Наверное, тоже неправильно. Тусил. Все время в хламину. Устал. Много времени уже прошло. Теперь мы ведь можем хотя бы разговаривать? «Я в хлам девяносто девять дней, пять часов и тридцать девять минут, Реми. Я потерян. Я не смог, я слабак, Реми. Я хочу назад. Хочу обратно. Хочу к тебе.» И все эти долбаные «хочу» уже в кишках ворочатся. Плещутся где-то в желудочном соке, но не растворяются, как недавняя обида. И лучше бы растворились они, ведь на Сириуса уже смотреть жалко. Он жалок и знает это. Но показывать это Ремусу не страшно. Совсем-совсем. Потому что сказанное Ремусом «неправильно» даёт сучью надежду на то, что тому ещё не всё равно. На то, что Лунатик мастерки отыгрывал хуево безразличие. На то, что всё ещё можно вернуть назад. Хотя бы на девяносто девять дней пять часов и сорок минут. Надежда эта призрачная, недосягаемая, легче луну с неба достать. Но она такая теплая. Такая выебисто сладкая, что хочется ею упиться, обдолбаться в край, занюхать. Что хочется верить, что когда-нибудь Люпин позволит не только разговаривать с ним. И блядский боже, он верит. — Наверное. — выдыхает устало, а в голосе надлом, словно самого Люпина на двое разорвало. Ведь он не может отказать. Ведь Блэку не отказывают. Это, сука, невозможно. С каких-то там пор. С каких-то сорок минут назад УЖЕ невозможно. И не пялиться на него невозможно тоже. Чертовски красивый. Чертовски заебанный. Чертовски родной. И тут же реальность ведёт куда-то в хлябь хуежопого самокопания: «Уже чужой, не обманывайся. Не ломай себя ещё хуже. И так весь изломанный. И так весь покореженный, как груда ржавелого металла. Уже скрипишь весь, разваливаешься. Уже хватит» И голос этот приходится послать на хуй, как и здравый смысл. Потому что нет ничего здравого в том, чтобы сидеть напротив Сириуса и запоминать его. Нет ничего здравого в том, чтобы снова начать то, что закончится ещё хуже, чем сейчас. Но он же долбаёб. Он же мазохист хуев. Ему же всё мало боли, мало отчаяния, мало Блэка. Надо больше. Надо, сука, сильнее. Надо разъебаться в крошево, чтобы потом уже нечего было собирать. Наверное тогда и сможет не смотреть на него. Не выискивать на лице Сириуса малейшие изменения сменяющихся эмоций. Не вколачивать в черепушку его образ весь такой уныло ахуенный. Четыре Блэк не знает о чем ещё его спросить. Не знает с чего начать. Как вообще начинают заново? Как пойти не по проторенной дорожке, которая привела в прошлом в гадскую нынешнюю ситуацию, а по ультрановой. Как добраться до того, что зовут счастьем. Ведь почти забыл что это такое вот уже девяносто девять дней как. И до него доходит, что делать надо, а не спрашивать. Уже наспрашивался. Только вот что конкретно непонятно. Не подойти пока к Люпину — опасно. А так хочется вжаться в него, вдавить, стиснуть, отсыпать его себе хоть немного, хоть грамм. И дышать-дышать-дышать им, пока не задохнётся совсем, пока лёгкие не разорвет от переизбытка, пока ноги не подкосятся и он не рухнет счастливый до беспамятства. Нельзя. Ремус оттолкнет, закроется и это уже будет навсегда. Это уже будет натуральным помешательством. Концом всех ебаных концов. Личным концом Блэка Поршни в мозгу наматывают килотонны мыслей, одна за одной: «что сделать, что сделать, чтосделать». Там настоящий двигатель внутреннего сгорания, которому не нужны аккумуляторные батареи, там хаос, там ток в хуеву кучу вольт по нейронным связям, там полыхает всё. Там пожар, потому что надо что-то сделать. Немедленно. Иначе сгорит он сам. Люпин видит в глазах Сириуса нечто нездоровое. Нечто сводящее к нулю окончательно и бесповоротно. Нечто дохуя безумно-опасное. Он ведь его знает. В мозгу того что-то щёлкнуло, переключилось, что-то дало сбой или наоборот встало на место. Блэк подрывается, хватает куртку, на ходу натягивает берцы измазанные в грязи. И взгляд Ремуса залипает именно на ней. Хочется едко спросить где того носило, что он столько этой хуйни нацеплял, но едва ли он успеет это сделать — Сириус уже открыл дверь. — Я скоро. У меня срочное дело. Вот так без объяснений или хотя бы пары слов о том куда намылился разъёбисто, резким шагом уходит. Оставляет его в мертвой тишине и выбивающей землю из-под ног растерянности. Уходит не завершив разговор. Будто Ремусу этого было достаточно Запоздалый приступ паники накрывает с головой и хуев тремор рук уже не от кого скрывать. Он тянется к лицу, трёт, словно его самого только что заляпало той самой иссохшейся грязью с ботинок Блэка. Все коту под хвост. Все усилия канули в пиздень, как и он сам. Это новый круг ада изобретенный специально для Ремуса Люпина лично, где ему придется проходить через это снова и снова. Все началось сначала, и закончится ещё хуже, он знает. Не может не знать, потому что один раз уже закончилось. Он закончился. Пять.