Созвездие Зверя

Сириус напряжённо разглядывает ритмично пульсирующую вену на виске Ориона, он почти чувствует его мигрень, которую тот гасит обычным маггловским аспирином. Кто бы мог подумать, что этот приверженец чистоты ебаной крови попадется в сети обычных фармацевтических компаний. Орион привычным жестом потирает переносицу и выжидающе смотрит, как Сириус размешивает пару ложек сахара в чае. Кривится от нарастающего приступа ноющей боли из-за того, что его отпрыск втупую и так по-варварски хуярит ложкой о пузатые стенки керамики. Огромная гостиная провоняла приторным бергамотом и пить эту дрянь Сириус не собирается. Только одеревеневшие на холоде руки занимает, чтобы не выдать волнение. Чтобы не сорваться с места и не оказаться на морозном воздухе веранды с сигаретой меж зубов. Выкурить одну, вторую, третью. Только непонятно пока с радости или с горя. Нездоровый импульс «сделать хоть что-нибудь» привел его в семейное поместье посреди ночи. Очередной ебанутый поступок — запишите на его счёт, пожалуйста. Хотя их и вписывать уже некуда. — Чем обязан твоему позднему визиту? Голос с раздраженной хрипотцой вырывает Сириуса из задумчивости и заставляет его посмотреть на отца. Не часто они так сидели за чашкой чая в кромешной тьме, которую разрезала оранжевая морось единственного горящего светильника. Почти никогда. — Нам нужно серьезно поговорить. — на мгновение, на ебаную секунду он чувствует непреодолимую тягу выдать все как есть без подготовки и длинных речей о том, что мальчикам тоже могут нравиться мальчики, о том, что это вроде как нормально. Теперь нормально. И что на хую он вертел предстоящую свадьбу, церемонии эти ебучие да лживые улыбки гостей, которые и так знают — тут не свадьба, тут не любовь, тут рассчет сухой. Суше, чем сейчас его глотка, которую всё же приходится смочить долбанным чаем. Слишком сладким, ну и мерзость. — В два часа ночи. — уточняет Орион и устало откидывается на спинку высокого кресла. В домашнем шёлковом халате тот выглядит нелепо. Непривычно. Стоя на пороге, Блэк чуть было руку ему не протянул для знакомства. Хотя, в каком-то смысле именно сейчас ему и придется познакомить отца с новым собой. «Привет пап, я гей и я твой сын. Будем знакомы — Сириус Блэк.» — В два часа ночи. — кивает, пора наконец прекратить дибильные отцовские иллюзии и разорвать в убогие шматы ожидания, которые возлагаются на Сириуса. Он уже не может их выносить. Непосильный груз. Не по нему. И так давили всю жизнь, а теперь хватит. Только собирается рот открыть чтобы сказать хоть что-то, но тут же вздрагивает и захлопывает пасть так, что зубы клацают. На улице гром, молния полосует небо, а внутри него полосует сознание хуев страх. И дрожат от раскатов уже не панорамные окна неприкрытые плотной тканью штор, а он сам. Не примут. Отвергнут. Он не нужен — Время — деньги, Сириус. — напоминает отец, поплотнее запахивая халат. Конечно, у него все сводится к деньгам. И им он уделял больше всего этого ебаного времени. С каждым ударом грома, лицо Ориона все больше напоминает что-то, хоть сколько-нибудь живое. Наконец в глазах не только смертельная усталость, а ещё и лёгкий интерес. Наконец брови не хмурятся. Наконец на щеках румянец, а не поганая нездоровая бледнота. С тех пор, как Вальбурга в лечебнице Орион хоть немного ожил и не напоминал больше жертву летаргии. — Я не собираюсь жениться. — ливень снаружи, но Сириусу кажется, что его заливает ледяными иглами даже сквозь непрошибаемые стены. Льет на голову, на плечи, на поясницу и он уже весь взмок. Его натурально сточило мёрзлой водой, как та стачивает прибрежные камни. И нет в нем больше ни скола, ни выступа, ни зубастой кромки, чтобы защититься. Он совершенно-абсолютно-окончательно беззащитен. — Что же привело тебя к таким поспешным выводам? — Орион наколняется вперёд, смотрит пристально, будто пытается понять что там за херота в голове сына творится. Какие детали там вправить нужно, чтобы тот не противился, какие провода местами поменять, а какие и вовсе с корнем выдрать. Уже не вправить. Он сам пытался. Даже если мастеру сдать, Сириуса вернут через неделю с пометкой — «ремонту не подлежит — бракованный». — Потому что брак это не для меня. — не убедительно, совсем не четко, размыто. — Со мной не уживутся. — хилое оправдание, которое Орион в щепки разнесёт, он ведь с Вальбургой как-то уживался. — Я гей. Раскат грома. Взрыв света молнией. Загнанное дыхание. Чашка, срывающаяся из рук отца вниз. Звон битой керамики. И ебаная тишина на долгие минуты, за которые Сириус пытается собрать себя заново, как будто только что разбили его, а не чашку. В такие же остроугольные дребезги крошится и надежда, которую уже давно возложили на первенца. И это он сейчас растекается мерзотной лужей на дорогущем ковре. Отец молчит. Теперь в его голове что-то щёлкнуло, пришло в движение, что-то зашевелилось. И Сириус слышит, готов поклясться, слышит эту шелуху, которая сейчас кипит в черепной коробке отца. Тот пальцами тарабанит по столу кофейному, не замечая, что чай пролился на его пиздатый халат, что на ногах теперь мокрядь. Не замечает, что с каждой секундой Сириус ежится, будто сжаться пытается до атомов. Не получается. Не выходит. Слишком большой вымахал. Рослый, ублюдски раздавшийся в плечах. Не сжаться. Не исчезнуть. И Сириус знает, что поступил правильно. Для семьи, это может и трагедия века. А для него все вернее и быть не может. Он сделал то, что должен был сделать уже давно. Не ради себя, так ради Ремуса. — Ты уверен? — отец выходит из транса, прекращает отбивать фаланги о стол и тянется к вискам. Видно мигрень разыгралась. Перед тем как выученным движением впиться в тонкую кожу и как следует промассажировать больные места, он щелкает пальцами и велит Кричеру принести скотч из семейных запасов и практически сразу же в его руке оказывается гранчатый стакан с плесью оранжевого. Такой же он протягивает и Сириусу. Тот неверяще принимает выпивку. Такое между ними в первый раз. Такое выбивает пуще прежнего и теперь Блэк и сам в таком же отчаянном ахуе, как и отец. Орион делает большой глоток и пялится на скотч, которого совсем немного на дне. «Да отец, я уверен. Я пиздецки уверен. Я дрочил на парня. Мне дрочил парень. Я влюбился в парня. И я не знаю как это правильно называть, потому что мне никто не говорил об этом. Но я блядски уверен, на все сто.» — Уверен. — выходит так виновато, что Сириус тоже бездумно глотает горючее, только бы смелости прибавилось хоть на грамм. — Полагаю, это не будет препятствием для брака. — отец плечещет в свой стакан ещё, чуть не до краёв. На лице снова блядская пластиковая маска выражающая вселенский похуизм. И когда тот только успел? Видно же, как подрагивают его руки. Видно же, что собраться полностью он не в силах. Видно, что ошарашен. Но он так привык. Он всегда учил Сириуса рациональному расчету. Все ради выгоды. Все ради сохранения грязных скелетов в шкафу, которых уже девать некуда. Ими не только шкафы полны, те под половицами, под толщей земли, в стенах замурованы. Он даже умудрился без скандала на все честно́е аристократическое, ебать его в душу, общество, уложить «горячо любимую» супругу в психиатрическое отделение, только бы избежать разбирательств. Только бы желтушники не пронюхали да в газетенках своих дрянных не написали о том, что та вытворяла с сыном. Держит марку. — Я же сказал, что не собираюсь! — он звонко хуярит стаканом о стол, от тени вины и доли не осталось. Та утопла в рациональности этой ебаной. Той места больше нет, потому что внутри Сириуса ревущая буря. Потому что он ожидал скандала. Что по щекам хлестанут, выругают, хоть одну мало мальски жгучую эмоцию выдадут. Что зло смотреть будут. Но он словно сидит напротив блядской проекции, запрограммированной на машинальные действия. — Ты и так наворотил много гнусных дел. Возьми на себя ответственность хотя бы раз за всю свою расхлябанную жизнь. Уже не ребенок. Тебе предстоит возглавить семью Блэков рано или поздно, я не вечен, Сириус. Твоя судьба была предопределена ещё до того, как ты появился на свет и с этим нужно считаться. — механический голос. Механические движения, выверенные до автоматизма. Сириус не уверен, что услышит удары сердца, если руку протянет и до груди Ориона коснется. Там внутри пусто, уверен теперь. Поэтому и реакции никакой. Никакой злости, никаких возгласов, обвинений. — Да клал я на эту судьбу! — не может сорваться Орион, значит соврется он. Все должно быть сбалансированно и он этот блядский баланс восстановит. — На Блэков, на долг, на свадьбу, на все, что для вас, отец, так охуеть как важно! И да, вы правы, я взрослый. Я думать умею. Решать за себя могу. И уже решил. Катись к черту ваше наследие. Катись оно в ад! Сириус не говорит — выплевывает слова, которые в глотке стряли всю жизнь. Скидывает с уставших до нервной тряски плеч килотонны каменных плит, которые на него старательно возлагали с самого рождения. Выхаркивает опостылевшее однотонное «тебе нужно», «ты обязан, ты же Блэк». И что-то внутри опять зажигается, словно кто-то неаккуратно газ вдавил до упора. Не остановиться теперь, потому что спидометр гнусно хрустит от напора и ломается к чертовой матери, потому что поздно уже останавливаться. Потому что жить чужими хотелками это неправильно. Потому что если засомневается в своих словах хоть на тысячную долю секунды — он пропал. Потому что сегодня Ремус собственноручно вручил ему надежду, от которой выть охота. И теперь отступать уже некуда. — Это твой окончательный ответ? — отец брезгливо морщится, оглядывая его грязные донельзя ботинки, снова хмурится, прикидывает что-то в уме все так же спокойно и сука, рассудительно. А Сириусу так по-ребячески хочется выбесить его, чтобы стереть это бесстрастное выражение с лица. Чтобы снова живым хоть на мгновение, хоть на секунду стало. Чтобы он понял — перед ним человек, а не бестолковая машина. — Да. — не выбесит, не выведет, невозможно сделать это с человеком, которому собственный сын до пизды. Которому тупо нет дела до мелочей таких, как выход из шкафа, которому побоку на все всю. И Сириус понимает — это не он тут обтесанный до неузнаваемости камень, а Орион. Это того довели до такого коматозного состояния, что он кажется не хочет понимать всю серьезность ситуации и слов Сириуса. И Блэку бы радоваться, что не выстегали, да только равнодушие больнее плети. Больнее всяких там «педик паршивый» или «членосос». — Я тебя понял. — он вздыхает, будто это ему тут пиздецки тяжело, словно это он только что признался в том, что мучило и пожирало изнутри годами. Тут только Сириус отбитый на голову обмудок, которому не все равно. Который борется за «своё», за кровное. У Ориона кровное совсем другое — оно в Гринготтсе гниёт, оно там пачками, стопками, монетными башнями. Так приучили. Так привык. По тому и живёт. — Не имею права более тебя задерживать. Думаю, на этом наши взаимоотношения можно считать законченными. И постарайся не совершать глупостей, это пагубно скажется на репутации семьи. Сириус уже едва ли его слышит. Семья. Пагубно. Репутация. Статус. Общество. Помешанный, блядь, ублюдок. И как тот понять не может, что вся эта шеледь нахуй никому не упала, кроме таких же суррогатов, как сам Орион? Он наступает толстой подошвой на битое стекло, кроша его, втаптывая в светлый ворс. И чувствует, что растоптан он сам. Ступает медленно, слыша, как в каучук въедаются осколки, как хрустят отчаянно. Говорить ему больше не о чем. Все сказал. Как на духу выдал, желаемое получил. От него же отстали наконец, он же свободен теперь. А где-то за ребрами все равно стонет болезненно, все равно воет натужно. И нихуя ему не легче, а к тем килотоннам, которые он скидывал с себя минут двадцать назад прибавилась ещё парочка плит. Ещё парочка гниющих рытвин. Ещё парочка убогих «я никому не нужен». Открывает дверь и чувствует, как в лицо с бешеной скоростью врезаются капли и режут-режут-режут наживую, вгрызаются в кожу, палят, выжигают. И ни капельки ему не жаль. Вот нисколько. Даже осознание того, что он тут, кажется, в последний раз, теперь уж точно, не даёт ему права обернуться напоследок. Окинуть все выебанным взглядом, сказать что-нибудь дохуя сентиментальное отцу. Молча уйдет. Так будет спокойнее. Так будет правильнее. Байк припаркованный аккурат у ворот весь вымок. Да и похуй — Сириус усаживается на него и опускает руки на спидометр. Голову на руки. В ботинках паскудно хлюпает, на глазах блядская пелена ливня, а на душе расползается паршивая ржавчина, вынуждая его отчаянно втянуть воздух носом. — Блядь. — выдыхает ещё более отчаянно, более мучительно, безнадежно, до невозможности тяжело. Потому что ничего кроме как дышать ему больше не остаётся.