Созвездие Зверя

Снейп не верит. Не понимает. Не хочет понимать Не будет, сука, понимать то, что показал ему омут. Это неправда. Это ложно. Ему приснилось и сейчас он проснется и поймет, что находится в своей комнате, заваленной книгами. Глаза открывает, только вот стоит он посреди комнатушки с вбивающимся в нос запахом старины. Тут древние портреты перешептываются, тут свет теплый-теплый, а внутри него стужа ебучая. Тут кошка мурлычет, трётся о его ноги, которые подкашиваются, ведь реальность накрывает не хуже, чем блядский огневиски на голодный желудок. Приходится признать: то, что он видел было на самом деле. И лучше бы не смотрел, лучше бы не находил, лучше бы выбросил эту дрянную склянку, разбил, позволил воспоминанию выветриться, вретерься в стены, чтобы не собрать его обратно. Лучше бы вообще в тот проклятый дом ни ногой. Никогда-никогда Он в полную рвань, он в мясо, он в ничто. Хрипит, опускаясь все ниже, чувствует на лбу ворс пыльного ковра столетнего, а на плече тяжёлую руку. Цепляет ее, вжимает тыльной стороной в переносицу, только бы она выдавила, вычленила эти чужие воспоминания. Только бы помогла. А та уже мокрая, по ней эта капель мерзотная, соленая, как будто бы вовсе и не его. А чья ж еще. Он не выдержит. Не вынесет, не готов грузить себя ещё и этим. — ПОЖАЛУЙСТА, НЕТ! — глотку рвёт напропалую, душу выплевывает на ковер вместе с тем, что осталось от пирога с патокой. И кричит так, что уши закладывает. Так, что голос трещинами да хрипом. Его ознобом бьёт, лихорадит, у него кажется температура бред от белой горячки. Где-то на фоне его по имени зовут. Спрашивают все ли в порядке, за плечи трясут, будто пытаются привести в чувства. Да какие тут чувства, какой тут порядок? Тут только тотальный пиздец. В памяти зажеванной кассетной плёнкой отвратительно чужие воспоминания. Отвратительно родные. Отвратительно яркие. Он же не тупой, ну совсем не тупой, мог догадаться кому принадлежат, мог допереть башкой своей слизеринской, что НЕ НАДО в них суваться — поглотит, перемолит как в мясорубке, живого места не оставит. Так нет же. Упертый он. Сильный он. Каким там он ещё себя считал? Сейчас-то понял, нихуя подобного. Его куда-то тащат. Ноги запинаются, ноги не идут, отказывают, ноги — вата. Все плывёт, он ничерта не видит, только руки те самые ощущает, что крепко держат. А он вот себя уже держать не может, захлёбывается, словно голову в толчок опустили, да воду бесконечно льют. Твердо он стоял до. Когда только несся, как обезумевший, минуя темную улицу от одной жёлтой бреши фонаря к другой. Когда успокаивал сбившиеся спешкой дыхание, перед тем, как постучался в дверь заляпанную от чего-то жирными пятнами. И ту ведь открыли, пустили внутрь, в объятия заключили: — Северус, Мерлин милостивый, как я рада тебя видеть! — старушка Лин обтерла руки о цветастый фартук, обнимая слизеринца, который уже на одну голову выше неё. — Простите, что беспокою вас так поздно. — он улыбнулся самой искренней из улыбок, ведь тоже был рад встрече с Лин. Такой постаревшей на десяток лет, такой доброй. — Ничего, я бы уж точно обиделась, если бы ты не заглянул. Проходите ребятки. — она пропуслила их в дом, где до сих пор пахло как и прежде: выпечка, тепло, уют. И от этого сердце сжимается, ведь это место намного роднее, чем его собственный дом. Джеймс, чертов обольститель, Поттер уже успел отпустить пару комплиментов Лин и та звонко смеялась, гремя посудой на крошечной кухне. Место для них троих едва ли нашлось, Северусу пришлось почти вплотную прижаться к довольному Лосю, который всё не затыкался и с потрохами сдавал его Лин. — Северус, я всегда знала, что ты добьешься успехов в зельеварении! — старушка по-доброму подмигнула ему, разрезая пирог с патокой, на который не евшие весь день ребята уже кидали голодные взгляды. — Раньше я выращивала за домом мяту и львинный зев. Просыпаюсь однажды утром, а мне весь сад повыдергали! Ну и злая я была, бегала по окрестностям в поисках воришки, вечером жутко уставшая домой возвращаюсь, а меня на пороге ждёт Северус и протягивает мне какую-то баночку. Я не сообразила по началу, а он потом как выдаст! — она снова принялась смеяться, — тетушка Лин, я приготовил вам зелье «Остроглаз», только оно не получилось, потому что у вас в саду не было одуванчиков! — Так он ещё и воришкой оказался? — Поттер веселился от души, подпихия надувшегося Снейпа в бок. — Еда в Хогвартсе, конечно, высший класс, — Снейп отпил из чашки травяной чай, переводя разговор от своих прошлых свершений, — но еда Лин это совсем другой уровень. Нужно бы отправить наших эльфов к вам на повышение квалификации! — Ты всегда меня перехваливешь, родной. — она мягко растрепала его волосы и не подставиться этой руке было невозможно. Пожалуй, кроме Лили и Лин в этом Мерлином забытом захолустье, он никого больше не мог называть действительно родными. Давящая обида на блядского Лося немного отступила и ему даже подумалось, что он, возможно, когда-нибудь захотел бы представить его так же и маме. Если бы та нашлась. За разговорами они просидели чуть ли не час, который для Снейпа тянулся до одури долго. Он Лин любил. Действительно любил и хотел бы побольше с ней побеседовать, узнать как она жила все это время, спросить нужна ли ей какая-то помощь. Он ведь уже здоровым лбом вымахал, мог бы и помочь. Да только в кармане отвесно тянул вниз пузырек, словно весил целую тонну, а то и две. Не давал покоя. — Лин, у вас всё ещё есть тот омут памяти? — скрыть надежду в голосе совсем не получилось. А от него самого не укрылся обеспокоенный взгляд Поттера. — Да, мальчик мой. Он тебе нужен? — Лин приподнялась, собирая с круглого стола посуду. — Очень. Прямо сейчас, если вы не против. — Снейп тоже поднялся и засунул предательски дрожащие руки в карманы. — Ты же помнишь где он стоит? А я пока ещё немного узнаю о тебе от Джеймса. — она тепло улыбнулась, указывая ему на дверь ведущую в спальню, — Ты выбираешь хороших друзей, Северус. Я очень рада. Шагу пришлось прибавить, чтобы эти двое не увидели, как его щеки покрываются красными пятнами. За себя было немного стыдно. Припёрся ночью, притащил с собой Лося, ещё и нахлебничал, поедая пирог. Лин слишком к нему добра. Всегда была добра. Омут нашелся быстро и Северус даже не подумав, вылил в него плесь сизой дымки, погружаясь в нее с головой. *** В лицо плеснуло холодом, он озирается, выцепляя взглядом стены своего дома. Ещё пока без дыр. Ещё пока целые. С обоями ещё не ободранными. И это кажется странным. Он такого не видел. К такому не привык. Тринадцатый по Паучьему Тупику казался совершенно обычным. Он видит маму, молодую, с длинными черными волосами собранными в неловкий хвост. Такую красивую, такую родную, что сердце бросается в тахикардию. — Мама, я тут! Мам, мамочка! — а он бросается к ней, бежит что есть сил руки расставил, вот-вот обнимет ее. Вот-вот носом зароется в пахнущие полевыми цветами волосы, вот-вот расплачется от счастья. Да только проходит сквозь нее. Руками машет, а той хоть бы хны. Это же блядское воспоминание. Это же ебаный омут. И теперь кристально ясно почему эту херовину именно так назвали. Он затягивает, засасывает в эту воронку, окунает в прошлое, такое тёплое, любимое, родное. Что выплыть уже невозможно. Уже не хочется. Эйлин садится в кресло-качалку, такого он не помнит. Резное, с пледом поверх. Откидывается на спинку и напевает песню, которую он слышал тысячи раз перед сном. Простую песню про паучка, что взбирается вверх по паутине. Песню, которая вырывает из груди сердце, топчет его, топчет-топчет, вырывает из застенок горькое «спой пожалуйста ещё». И она, словно услышав, словно почувствовав, поет снова. А он уже не в силах стоять, садится прямиком на пол, на доски эти вздымающиеся и смотрит на нее смотрит-смотрит. Запоминает выражение ее лица доброе. Запоминает голос, который не слышал столько лет, ещё не тронутый сигаретным дымом. Запоминает каждый клевер на ее лёгком платье, ведь на улице в ее воспоминании лето. И тоже подпевает срывающимся в дрожь голосом, слова ведь наизусть знает. А душу хлещет плетью, душу хуярит нежностью вперемешку с болью адской. И по щекам горячее стекает. По щекам несказанное. — Я тебя люблю, мам. — Я уже люблю тебя, малыш. — она оглаживает живот, ещё не округлившийся даже. А уже любит. А уже ждёт. И он ее ждёт. Всё ещё ждёт Всё ещё надеется Его окутывает густым белесым туманом, не видно ни зги, хоть ты сдохни. И снова холод и снова он один. Снова без неё. Хочется окликнуть, позвать, чтобы пришла, чтобы прижала к сердцу, успокоила, чтобы сказала, что наконец рядом. Чтобы просто была. Но перед взором новая картина. Новое воспоминание. Новая реальность. Которую он уже помнит. Как облупленную знает. От которой тошнит неимоверно. От которой бежать сломя голову нужно, но он наблюдает за тем, что видел не один и даже не два, сука, раза. — Где деньги, мать твою? — крик отца заставляет его вжать голову в плечи, закрыть руками голову в привычном, выученном жесте. Только орет тот не на него. На маму. На родную. На уставшую. А она голову опустила, стоит смирно. Не шевелится даже. И себя он видит. Совсем ещё маленького. В пижаме цветастой, с пушистым плюшевым кроликом под мышкой. Со страхом в больших удивлённых глазах. — У нас нет денег. — говорит она еле слышно. Так тихо, что Северус на карачках подползает, чтобы услышать. Почти у ее ног сидит. — Лживая тварь! — звонкий удар ладни о щеку отдается в голове отвратительным гулом да адской тяжестью в затылке. Его точно самого только что ударили. А внутри уже гнев бурлит. Внутри под ребрами боль тупая, словно кишки через их мелкие прорези тянут. — Не смей ее трогать! — кричит, вскакивает, бросается вперёд, замахивается и валится, просачиваясь через размытую дымку Тобиаса, который снова статичен. Который снова пьян. Который снова хлещет по щекам мать. Северус жмёт ладони к ушам, глаза зажмуривает до фантомной боли, точно те вытекут сейчас. И кричит-кричит-кричит. Как в детстве. Те несколько минут, которые он чувствовал давно забытое счастье, наблюдая за мамой смывает блядской гниющей трясиной, собственным оглушающим воем. А за спиной уже кухня. Такая же мелкая, как и у Лин. Тут все дома такие. Он разлепляет глаза, которые ещё соль выжигает сетчатку, в которых ещё мутно. Там снова мама. Там снова на плите обгорелая чугунка, на которой жарится пара яиц. И он почти чувствует запах прогорклого масла. Ведь жарить на одном и том же приходилось неделю, доливая туда по чуть-чуть. Совсем чуть-чуть. За окном снег, зима, за окном спокойно. А в кухне напряг жуткий. В кухне мать вздыхает тяжко настолько, что эта тяжесть вдавливает его в пол и он почти расползается там. Он почти подыхает, ведь видит, как Эйлин подносит нож с лицу, пристально смотрит на лезвие, пальцем его проверяет. Не режется. Тупой значит. Подточить надо. Но ей не до этого. Остере уже упирается в предплечье, давит, кожу натягивает, вжимается сильно-сильно. А Северуса бьёт под дых, вырывая из лёгких последний кислород ведь больше не дадут. Ведь больше нет его. Закончился. В глазах матери обречённость, там отчаяние, там страх, который перекрывает блядская решимость. Вот сейчас ещё сильнее надавит. Полоснет. Кожа уродливо разъедется, окрашивая махровую ткань в красный. Вот сейчас, прямо, сука, сейчас. Она вздрагивает, словно от летаргии проснулась, когда слышит звонкий голос сына, который забегает на кухню. И тут же нож откидывает на край стола, словно не она только что прижимала его к венам. Словно не ее лицо лицо сейчас до бесконечности серьёзное видел Снейп. Улыбается сыну удушающе мягко, что вызывает в глотке сдавленный всхлип. — Мама, смотри какого я жучка в комнате нашел! — к ней подбегает малыш и раскрывает ладони, в которых копошится желтокрылка. — Ох, Северус! — она восхищённо восклицает, силясь смазать дрогнувший голос, — какой красивый жучок! Как ты хочешь… Речь теряется в пространстве и времени, теряется нить связывающая их, теряется сам Северус, снова погрязнув в лишающем рассудка тумане, который уносит его в новое воспоминание. И от этого страшно. От этого, сука, жутко. От этого хочется проклинать весь мир и себя в том же ебаном числе. Лампочка в ванной, все так же мигает, как и сегодня, когда он драил зеркало. И то тоже чистое, без пятен, видно мать протёрла. На нем испарина, на нем капли рисуют неровные полосы, скатываясь вниз, а Эйлин стоит и смотрит на себя до черта безразлично, обернутая в полотенце выцветшее, застиранное, влажное. Волосы распущенные липнут к мокрой спине. Руки все в вздувшихся венах, вцепились в сбитую сколами кромку раковины. Плечи подрагивают, а на лице все тоже ебаное безразличие. Острое. И одним им уже можно вены вскрывать. И точно получится. Северус знает. Он в губу зубами впивается, возвращая себе жалкие остатки самообладания, чтобы хоть сейчас пелена ебучих слез не застилала красные глаза, давит до тех пор, пока взглядом не запинается о раны старые, о вздувшиеся розовые бугры шрамов чуть ниже плечевого сустава. Слюну вязкую сглатывает, у него такой же, только больше. Только не сам он себе его нанес. Только сейчас понимает, как маме хуево было. Как мучила себя. Как страдала, хуже чем он сам, что душевную сучью боль глушила физической. И нож в ее руке уже вспоминается с больным осознанием: все-таки решилась. А она глаза закрывает, спину горбит так, что позвонки сейчас кажется прорвутся сквозь бледную кожу. Но прорывается лишь ещё один вздох. Ее рука тянется к зеркалу, застывает на пару секунд и аккуратно, насколько это возможно выводит буквы, которые тоже дрожью исходятся. Одну за одной. «Я больше не могу» Он тоже больше не может. Но его вновь утягивает в блядскую пучину чужих воспоминаний, он кричит немо, словно в вакуум «хватит, пожалуйста, остановись!». Да только не слышат его. И это больше похоже на ебаное чистилище. На личный ад слизеринца, где ему только и остаётся, что безвольно наблюдать за страданиями матери. В комнате темно. Только детский ночник рассеивает мглу вокруг. Эйлин возле его кровати, снова дрожит, снова плачет. Губы дрожат. У нее. У него. Все вокруг дрожит и кажется Северуса застаёт настоящее землетрясение. Режим отрицания вырубается окончательно, когда он видит, как мать сжимает в дрожащей руке бутылек с таблетками, а второй еле касаясь проходится по его растрепавшимся по подушке волосам. Уже отросшим. — Я люблю тебя, сынок. — давит из себя, а сама взахлёб, всхлипывает, дышит, снова всхлипывает и горячие слезы роняет на одеяло. — Не забывай обо мне. Я тебя люблю, люблю. Я хочу чтобы ты был счастлив, а я больше не могу. Я не могу, Северус… Встаёт она резко, будто все уже решила. Будто задуманное сделает и даже глазом не моргнет. Внутри все сковывает многовековым льдом. Это тот самый день, когда она не вернулась. Тот самый день, когда вместе с ней ушло то, что называют жизнью. И зачем ей те таблетки проклятые он понимает. Кристально чисто. До боли, до отчаяния ясно. — Это не справедливо! Это не справедливо, мама! Хватит! Не уходи! Я скучаю, не покидай меня! МАМА!