Yarrr!

[Расскажите хоть автору, что вы думаете на весь этот счет х) а то мне как-то даже неловко немного х)))] Мир на самом деле крайне темная материя. А реальность изменчива и любит давать под дых, когда не ждешь. Вот примерно как сейчас. Сынхён поворачивает голову так медленно, что ему кажется, будто само время растягивается, обвиваясь вокруг его шеи и мешая ему двигаться. Он упирается взглядом в подрагивающие ресницы, опускается ниже, еще ниже. Ровно настолько ниже, чтобы понять, что под просторной рубашкой уже нет той груди, что была там до того, как его шибанули по голове. И задница действительно куда худее округлых форм Дракона "до", и... Ресницы Дракона взлетают вверх и янтарные глаза ошарашено зыркают поверх маски в его сторону. Сынхён хрипло выдыхает, и неверяще тянется рукой, чтобы сорвать закрывающую лицо тряпку. Сорвать рубашку. Узнать наверняка. Его останавливает только кончик шпаги, упирающийся между третьим и четвертым ребрами снизу. Брюнет отрицательно качает головой и даже уже не скрывает ненависть на своем лице. - Не-а, - произносит он так же устало и надавливает чуть сильнее, заставляя на когда-то белой рубашке проявиться маленькое алое пятнышко, - никаких рук. Дракон вздрагивает и гордо вскидывает подбородок, упорно пряча что-то интимное, личное в глубине своих зрачков. - Убери ножик, Сынри. И говори, что хотел. От его голоса у Сынхёна по позвоночнику пробегает резвая стая мурашек. Он медленно сглатывает, и, кажется, ему уже не нужно видеть его без маски. Он и без того уже увидел Дракона чуть ли не без кожи. - Джиён? - шелестит он, и тот, кого зовут Сынри, неприязненно косится на него, убирая, тем не менее, шпагу в ножны. Красный дракон, он же Квон Джиён, бросает на него взгляд, в котором пытается собрать воедино остатки собственного достоинства и поворачивается к Сынри. - Ну, так? - Я пришел вытащить тебя отсюда, - брюнет рассеяно мнет ладонью шею, и Сынхён мимоходом прикидывает, сколько раз бы он успел выбить этот прутик из его рук и прибить его к чертовой бабушке, не будь на его ногах цепей. Джиён щурится над маской, и Чхве уже не может понять, что происходит, и как он мог не узнать его раньше. Не узнать его запах, его движения, его манеру щуриться при улыбке. Он чувствует себя круглым дураком, неожиданно свалившимся лицом в навоз собственной лошади. - Обоих, - твердо произносит Дракон, и Сынхён вздрагивает, звеня кандалами. Сынри отрицательно качает головой. - Сам знаешь, нет. Одного я могу вытащить, двоих уже не получится. Джиён упрямо отваливается назад, прислоняясь спиной к стене каюты. - Тогда и я останусь тут. - Не глупи, - хмурится Сынри. - Не глупи, - глухо соглашается Чхве и упирается взглядом в пол, - вали отсюда. Если тебя повесят, твоему папашке будет совсем не весело. Взгляд Сынри на секунду теплеет, но потом снова обращается в стальной. - Коршун прав. Оставшись здесь, ты ничего не решишь... - А я останусь, - Джиён теперь тоже смотрит в пол, изучая носки своих ботфорт, - и если попробуешь меня вытащить - подниму вой, и нас схватят. Если захочешь меня вырубить - подниму вой чуть раньше, а не успею, так сдамся после сам... - он закрывает глаза, - бесполезно, Сынри, ты же знаешь. Я остаюсь. Брюнет прикусывает губу, снова трет шею, а Сынхён все прислушивается к себе и не может понять, что он испытывает за чувство. Это какая-то бешеная взрывоопасная смесь из злости, обиды, благодарности и животного страха перед смертью. Их обоих смертью. Сынри вдруг вскидывается, прислушиваясь, шипит что-то сквозь зубы и выскальзывает из арестантской, пообещав напоследок вернуться. Как только он выходит, на каюту обрушивается тишина. Квон молчит, а Сынхён продолжает купаться в бурлящем океане своих ощущений. - Значит, - выдавливает он из себя, наконец, и Джиён вздрагивает, - это был ты. - Ага. - И тогда на Когте? - в том бешеном коктейле злость определенно берет верх. - Ага. - И на Хвосте, когда мне... Глаза?.. - голос прерывается, опускается на октаву ниже, и словно бы весь пронизывается холодом девятого круга Дантова ада. - Ага. - Стерва, - Сынхён выдыхает это слово, выпуская, кажется, последний воздух из тела. Он несся, как сумасшедший, едва не пожертвовал кораблем и собственной жизнью ради того, кто тупо играл с ним все это время в кошки-мышки? Большего предательства он и представить не мог. Он бы даже сплюнул, пожалуй, не будь во рту так сухо, что впору траву сушить. Изнутри, клокоча, поднимается ярость. Странно, но сжимающийся до этого на каждой фразе в комок Квон на этом слове неожиданно расправляет плечи и поворачивает, все еще скрытое повязкой, лицо в его сторону. Он явно не согласен с текущей интерпретацией вещей, но это уже мало волнует по-настоящему разозлившегося Сынхёна. Он медленно разворачивается к нему, и Квон снова поникает, придавливаемый к полу собственной удушающей гравитацией глаз Чхве. - Остаешься, значит? - низкий голос Сынхёна, кажется, пронизывает все помещение полностью, заползая во все щелки и выбоинки в обшивке, - стало быть, завтра-послезавтра нас повесят, ага? Как тебе? Квон старается, как можно более безразлично пожать плечами, но дрогнувшие веки выдают его с головой. Сынхён медленно подползает ближе, гремя цепями по полу. - Ну, как насчет последнего желания? - в его голосе бурлит вся невысказанная горечь и злость. Джиён обжигается и смотрит на него затравленно, заламывая красивые брови. "Как я мог? Как я мог не узнать?" - в который раз поражается Чхве, и его ладонь ложится на кожаную поверхность ботфорты. Он нехорошо ухмыляется и его глаза окончательно темнеют. Он прищуривается. - Как удачно, что на этот раз за руки к стене прикован ты. Онью комкает в руках подол собственной рубахи и под цепким взглядом Дэсона, а так же под острием кортика, упирающегося ему в кадык, рассказывает все как есть. С каждым словом глаза Дэсона становятся все больше, и под конец он уже вполне себе европеец. - Ты клянешься в том, что сказал правду? - Конечно! - Онью шмыгает носом. - На кой мне врать, коли я еще хочу с вами поплавать? - Ага. Поплаваем, - многозначительно хмыкает Дэсон и вскакивает на ноги, - Эй, черти! Поплыли, что ли выручать нашего капитана? Он, поди, уже нас заждался!