звёзды (сборник драбблов)

У Малфоя лунные волосы рассыпаются мягкой волной по плечам, и Гарри хочется прихватывать губами жемчужные пряди, вести носом по нежной щеке и тыкаться губами в краешек чужих, красиво очерченных, и тонуть, тонуть в сладком мареве его медовых губ, его тонких рук, скользящих по плечам, сжимающих чёрные волосы на затылке. Целовать его долго, нежно, растягивая сыпучие, как белый песок, секунды, переходить в минуты, забываться в часах. Улететь на Луну, окунуться в ночной воздух и купаться в разноцветных звёздах, захлëбываться галактиками и вселенной. Бесконечностью. — Поттер… Гарри встряхивает головой, разгоняя обрывки-облака видения, фокусирует мутный взгляд, хлопает чёрными пушистыми ресницами. Пальцы неосознанно сжимают мантию Хорька, а сам Драко дышит тяжело и глубоко, и его светлые ресницы дрожат и бросают длинные голубые тени на его щёки. — Отпусти… Гарри хмурится непонимающе, а потом медленно-медленно разжимает пальцы, почти не понимая ничего. А как же звёзды, и галактики, и Луна — близкая-близкая, что кажется, протяни руку — и дотронешься кончиками пальцев? В темноте комнаты, наверное, не видно густого румянца, вишнёвым окрашивающего его щёки; по крайней мере, Гарри надеется, что его не видно. Они… Где они? Гарри скашивает глаза — пыль, старые книги, прогнившая доска надсадно скрипит под ногами. Заброшенный класс? И как они здесь?.. Наверное, это шутники-близнецы затащили их сюда и теперь противно смеются за ближайшим углом… И Хорëк почему-то стоит, вжатый в стену, и до Гарри запоздало доходит. Неужели это всё он… Да он бы никогда… У Драко по коже скачут лунные зайчики, дразнятся, прыгают по тонкой шее: Гарри внимательно следит за каждым. Луна — большая, белая — снова так близко-близко, что Гарри не может удержаться. Она наверняка на вкус как молоко или белый шоколад — Гарри ужасно хочется узнать, а ещё лучше — попробовать. Он трогает губами на пробу одно светлое пятно на чужой шее и прикрывает глаза. Лаванда. Снег. И ещё что-то неуловимо сладкое. Кажется, всë-таки шоколад. Сверху слышится вздох. Гарри только зажмуривается сильнее и целует лунную кожу, тонкую, сладкую, проходится языком по напряженной венке, и — о, Мерлин — как это сладко, как невозможно сладко. Над головой тяжёлое дыхание Малфоя опаляет макушку; Гарри забывается, улетает куда-то в мутное синее небо, где граница между явью и сном. — П-поттер, перестань… Пере- ххаах… Хорёк наверху, видимо, умолкает и кусает свои невозможные губы. Гарри распахивает глаза и отрывается от шеи, поднимается поцелуями дальше, вверх, прихватывает губами подбородок, целует нежные щёки, скулы, краешек рта… Когда в волосы на затылке вплетаются тонкие пальцы, Гарри почти не дышит, а потом Драко всхлипывает как-то очень жалобно и тихо и поворачивает голову, прижимается к чужим губам губами. Гарри чувствует, как, наконец, дотянулся до недосягаемой Луны, как поют звёзды и кружатся вселенные, когда Драко сталкивается с ним языком — обжигающим, умелым — и скользит по кромке зубов, прикусывает нижнюю губу, и снова сладко-медленно, лаская чужой язык, и Гарри, Мерлин, Гарри задыхается. И всё снова такое невозможное, и Драко под ним тёплый и расслабленный, запредельный, и Гарри всё целует его, целует и уносится к звёздам, к Луне, и купается в ночном небе. И Драко. Драко рядом. И неважно, что это просто пыльный класс, а за углом хихикают близнецы. Драко. Драко — самое важное. За окном мягко светит луна.