звёзды (сборник драбблов)

Золотистый Люмос мягко освещает пергамент и учебник по Зельеварению; Драко устало опускается на него щекой и шепчет Темпус: в воздухе мерцают зелёные цифры — два тридцать четыре. Поздно. За окном — темнота, а в комнате тихо так, что Драко слышит чужое дыхание с соседней кровати. Поттер никогда не засиживался с домашним заданием долго, и каждый раз, когда Драко заканчивал своё, он уже крепко спал. Он смотрит в окно: там белыми хлопьями падает колючий снег. Драко думает, что скоро Рождество, праздники, а подарки Панси и Блейзу он ещё так и не купил. Хотя они могут и обойтись, у них помолвка (Драко на самом деле не понимает, куда так спешить, они же не какие-нибудь Грейнджер и Уизел в конце концов, но безграничная нежность друг к другу в их глазах, возможно, всё меняет). У них помолвка, а Драко… Он украдкой смотрит на мальчика-который-выжил, что мирно спит, свернувшись клубочком у дальней стены, и снова отворачивается к тёмному окну. …а Драко снова один. Война, конечно, оставила отпечаток на всех участниках, возможно, даже пошатнула умы, потому что это единственное объяснение тому, что старая директриса, решившая поселить учеников восьмого курса по парам в отдельные комнаты, окончательно сошла с ума. Драко всегда относился к ней с опаской, тем более, она ведёт эту отвратительную Трансфигурацию… Но поселить его в одной комнате с Поттером уже ни в какие рамки не лезло! Но на его скептический взгляд, щедро приправленный ужасом, МакГонагалл лишь вручила им ключи от комнаты и сказала то, о чём Драко и так мечтал всю жизнь: «подру́житесь». Драко потом ужасно хотелось рассмеяться. Ха! «Подружитесь»? Да как вообще можно подружиться с этим ужасным, упрямым, невыносимым придурком, с этим… выскочкой! С этим… С этим… Чёрт, видите, у него даже нет слов! МакГонагалл же знает, что они враги, видит ведь, что Драко… Ну зачем, зачем… Невыносимо каждый день просыпаться с ноющей тяжестью в паху, видеть его, видеть эти растрёпанные лохмы, щёки с красным следом от подушки, его сонное лицо, как он близоруко щурится без очков, такой очаровательный, такой тёплый… Неловко сталкиваться каждый раз в ванной, когда волосы у него влажные и капли стекают на его грудь, и глаза какие-то растерянные, удивлённые… И Драко краснеет каждый раз (от злости, конечно), а потом сердито дёргает дверь на себя, запирается в ванной. Разглядывает отражение долго-долго, словно пытаясь найти изъян в лице. Ну почему, почему? Почему ему надо было влюбиться именно в него? Когда глупое сердце начало стучать так неправильно (он поначалу упорно убеждал себя, что это тахикардия, никак иначе, но на четвёртом курсе, когда Поттер, такой растрёпанный и сонный, осторожно зашёл в класс, Драко понял, что его уже не спасти), когда на нём появилось имя, высеченное этими проклятыми пальцами? Когда оно начало кровоточить, когда имя «Гарри» стало проклятьем? Когда? Драко не хочет знать ответ. Он выходит из душа как раз в тот момент, когда Поттер переворачивается во сне лицом к нему. Без его дурацких очков Драко наконец-то может разглядеть, как подрагивают густые тёмные ресницы и как его волосы падают на лоб, так что он поскорее отворачивается, чтобы не заправить за ухо непослушные пряди. «И кто додумался ставить кровати прямо напротив друг друга?» — досадливо думает Драко и почти мысленно стонет, потому что заснуть, когда в двух метрах от тебя мирно спит зеленоглазое чудо — совершенно невозможно. Он бы перевернулся набок, к стенке, и попытался уснуть, но отчего-то совершенно не получается отвернуться от этого очаровательного спящего Поттера, и он продолжает на него смотреть так ещё несколько минут, а, может, часов, пока, наконец, не забывается беспокойным сном. Ему снится Поттер с большими зелёными глазами и почему-то фестралы.

***

Драко просыпается от шума и беспорядочного копошения рядом. А ещё отчётливо ощущает, как его обнимают чужие руки и в щёку тычется что-то влажное и тёплое. Драко не сразу открывает глаза, думая, что, может, он ещё спит, но когда к его губам явственно прижимаются чужие губы — сон снимает как рукой. Он вздрагивает и садится на кровати, и глаза его тут же смешно округляются. Увидел бы Блейз — наверняка рассмеялся бы над нелепым видом друга, но Драко совсем, совсем не до смеха сейчас. Потому что… Перед ним Поттер. Он с сонным лицом и растрёпанными волосами, а ещё, кажется, у него на щеках мокрые дорожки слёз. Или это всего лишь лунный блик? Драко приходит в себя медленно. Будто всё ещё барахтается в вязком, липком сне, и шестерёнки в его мозгу скрипят так натужно, что кажется ещё немного — и он просто взорвётся, не выдержав напора. Потому что это просто невозможно. Гарри Поттер в его кровати — что за бред? Драко для верности трёт глаза руками, но картинка не меняется. Растрёпанный Поттер в пижаме в синюю полоску сидит в его кровати и растерянно оглядывается по сторонам, сонно моргая. Драко должен прогнать его? Объяснить ему, что это его кровать? Что враги в одной постели — это ненормально? Он не знает. Поэтому продолжает ошеломлённо пялиться на мальчика-который-выжил. И подождите, это что получается, Поттер его целовал?! Мысль не успевает ещё даже оформиться в его внезапно пустой и гулкой голове, как Поттер замечает его и поднимает свои огромные блестящие глаза. — Драко? Это взрыв. Молния. И электрический разряд по всему телу. Драко не верит и пятится назад, ногами путаясь в простынях. Он. Его имя. И только руки Поттера, что внезапно оказываются слишком близко к лицу, отрезвляют. — Драко… Ты, ты… Живой… — гладит самыми кончиками пальцев скулы, щёки, а Драко, замерев, словно статуя, забывает как дышать. — Живой, живой, живой… — всё шепчет и шепчет, как безумный, мальчишка со шрамом, и Драко внезапно видит, как снова блестят глаза, как влажнеют тёмные ресницы, как быстро и часто поднимается грудь, словно… Словно это истерика. — Живой, — снова отчаянно шепчет Поттер и вдруг прижимается к Драко влажными солёными губами. «Он не в себе, он не в себе, он не в себе!» — бьёт тревогу подсознание, а Драко не может сдвинуться с места. Поттер уже целует всё его лицо и шепчет, как проклятый, словно мантру: «живой-живой-живой». У Драко от волнения шумит в ушах, и сквозь весь этот звон он отчаянно пытается ухватиться за ускользающее сознание и мягко отталкивает Поттера от себя. Национальный герой выглядит, мягко говоря, плохо. Просто ужасно, если быть точным, и Драко до сжимающегося сердца становится его жалко. Он всё ещё продолжает тянуться к его лицу губами, руками, всем телом, и глаза его — невозможно огромные и зелёные — смотрят так жалобно и беспомощно, что Драко готов завыть от безысходности. Кошмар — заключает Драко, осторожно разглядывая Поттера, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не обнять, не впечатать в себя худое тело. Поттер смотрит прямо на него и дрожит. Его пальцы, нещадно вцепившиеся в его, Драко, рубашку, дрожат, его глаза, полные слёз, дрожат, и голос его, срывающийся на каждом вдохе, дрожит, но он упорно продолжает повторять: — Драко, Драко, Драко… Живой. И Драко не выдерживает. Обнимает любимое лицо ладонями и смотрит в глаза. Первая слезинка коротко блестит в свете луны, и этого почему-то оказывается слишком. Для него. И для Гарри. У него дрожат губы, и Поттер всхлипывает как-то совсем отчаянно (чтобы, вероятно, просто разрыдаться в его руках), и Драко, ни секунды больше не думая, глушит его первый всхлип поцелуем. Просто прижимается губами и дышит, дышит, дышит, пытаясь успокоить взбесившееся сердце. Гарри в его руках дёргается, дрожит, но сам жмётся только ближе, хватается руками за плечи, и, Мерлин, плачет. Драко на мгновение отстраняется и тут же покрывает невесомыми поцелуями всё его лицо, сцеловывает дорожки слёз, прижимается губами к мокрым ресницам и беспорядочно гладит его по спине. Гарри уже просто рыдает, царапает ему плечи сквозь тонкую ткань, и Драко снова его целует, на этот раз по-настоящему. Нежно-нежно, осторожно оглаживая пальцами щёки и скулы. Мягко надавливает на подбородок, и Поттер от очередного полувздоха-полувсхлипа приоткрывает губы — Драко нежно очерчивает их контур языком, целует глубоко и мягко, пьёт его слёзы и судорожные всхлипы своими губами. Гарри в его руках потихоньку расслабляется и упирает ладони ему в грудь, отчего Драко приходится его отпустить (хотя делать этого совершенно не хочется). Вот сейчас, сейчас, думает Драко, Поттер наконец поймет, КОГО он только что целовал, отшатнётся от него, накричит и заново вспорет его и так всё в заплатках сердце. Проблема в том, что нитки у него давно кончились. Драко зажмуривается сильно-сильно, чтобы не видеть разочарования и презрения в любимых глазах, но чувствует только чужую тёплую руку на собственной щеке. Сейчас надо, наверное, сделать вид, что ничего не произошло, буркнуть что-нибудь о том, что он не виноват, что национальным героям снятся кошмары, и вообще, он, Драко, сделал всё, что смог. Он осторожно приоткрывает глаза и видит напротив чужие — огромные и зелёные. У Поттера на щеках всё ещё блестят дорожки слёз — Драко хочется собрать их языком. Но мальчишка со шрамом не кричит на него, не отталкивает с презрением, а глаза его светятся — лучатся даже — благодарностью и тихой нежностью. Драко даже обдумать это всё не успевает — Поттер внезапно и сладко целует его, подаваясь вперёд. Сам! Сам! — пищит подсознание, но Драко думать уже просто не может, когда Гарри заваливает его на кровать и опускается сверху, целуя уже безудержно и требовательно. Он вообще ничего не понимает, когда глаза у Поттера — до этого чистые и ясные — подёргиваются мутной пеленой и внезапно страшно и до дрожи восхитительно темнеют, разглядывая его. Драко плавится под этим взглядом, под его руками, что уже вовсю портят его идеальную причёску, под его золотой горячей кожей. Он уже не может этого вынести, поэтому ответно вплетает пальцы в чужие смольные волосы и захлёбывается этим ненормальным поцелуем. Поттер, очевидно, совершенно точно по-прежнему не в себе, иначе не было бы сейчас этого всего. На часах три ночи, а он… Он негромко всхлипывает от внезапного влажного поцелуя в шею и зубов Поттера на своей коже (завтра точно останется синяк, но Драко ни за что не будет сводить его магией). Драко вдруг чувствует чужие руки под своей рубашкой, мягко и требовательно оглаживающие всё его разом поджавшееся тело, и осознание бьёт его похлеще кнута по воспалённому мозгу. Да что же они творят?! Драко резко садится на кровати и пытается мягко оттолкнуть от себя поттеровские руки. Они такие горячие и восхитительные, что ему почти больно заставлять себя, но он должен, потому что наутро… Наутро герой взглянет на него презрительно и колко, отвернётся, и тем же вечером МакГонагалл сообщит ему о его переселении в другую комнату к каким-нибудь когтевранцам «по просьбе Гарри Поттера». Действительно, кто он такой, чтобы идти против национального героя? Но Гарри, видимо, тоже совершенно не хочет его отпускать (конечно, он не в себе, напоминает себе Драко и поджимает тонкие губы), поэтому снова тянется к его губам, но Драко отстраняется первым. Лучше всё сделать сразу, чтобы потом не было так больно. Гарри смотрит на него непонимающе, и столько в его зелёных глазах боли и тоски, словно он лишился чего-то очень важного, что Драко не выдерживает, не может смотреть на него вот такого, поэтому ловит его ладони и аккуратно целует костяшки пальцев, смотря прямо в глаза. Поттер, как и ожидает Драко, дёргается от неожиданности, смотрит растерянно до тех пор, пока в глазах у него не поселяется тихая задумчивая нежность. Он смотрит на него, как на самое дорогое в мире, и, если честно, Драко опять совсем немножечко сходит с ума. Потому что он не может себе объяснить, почему они снова — снова! — безудержно целуются и дышат друг другу в рот, только на этот раз Драко прижимает Гарри к кровати и чувствует, что совсем не в силах остановиться и всё прекратить. И когда Поттер лезет руками под его рубашку и несдержанно проводит холодными подушечками пальцев по рёбрам, Драко жалобно всхлипывает и отчаянно шарит одной рукой под подушкой, пока другая вплетается в волосы Гарри. Подумать только, сказал бы ему кто раньше, что он будет вот так сладко целовать самого Гарри Поттера, — ни за что не поверил бы. Драко наконец нащупывает среди тысячи складок простыни волшебную палочку и крепко сжимает в руке. Сомневается. По-хорошему, ему бы прекратить всё прямо сейчас, отправить Поттера в его кровать и не мучиться угрызениями совести, а на утро (если он, конечно, доживёт) делать вид, что ничего и не было вовсе. Но это по-хорошему. Когда Драко вообще делал что-то по-хорошему? Он обещает себе, что ещё минуту — всего минуту! — он позволит себе нежиться в объятиях героя, а потом — всё. Каким бы плохим парнем не хотел казаться Драко, но отец учил с самого детства держать слово, и Драко держит. Страдает, мучается, но держит. В этот раз он, правда, позволяет себе маленькую слабость — лишние секунды сладких поттеровских поцелуев. Но заветное время истекает до обидного быстро, ему даже хочется плакать от жалости к себе, потому что Поттер — незаконно восхитительный мальчик с глазами-изумрудами. Драко в последний раз смотрит на него такого — раскрасневшегося, зрачки — чёрные дыры, губы припухшие и красные, дыхание — тяжёлое. И все это, Мерлин спаси и сохрани, из-за него, из-за Драко. Наклоняется, целует напоследок искусанные губы непозволительно нежно; Гарри мгновенно подаётся вперёд, но Драко тут же тушит вновь разгорающийся пожар лёгким движением палочки. Мягко касается поттеровского виска сонным заклинанием и с тихим отчаянием наблюдает, как он всё ещё тянется за поцелуем, но потом чёрные ресницы трепещут, взгляд зелёных глаз окончательно мутнеет, и веки закрываются; дыхание у Поттера выравнивается, сердце прекращает биться как сумасшедшее. Спит. Драко смотрит на это всё с грустной улыбкой — ему кажется, у него вот-вот треснет лицо, и он безуспешно пытается хмуриться, чтобы перестать улыбаться. Выходит неважно. Вот и всё, думает Драко. Гарри заснул: его чёрные пряди разметались по подушке, грудь ровно поднимается и опускается в глубоком сне. Ничто не напоминает о случившемся, разве что только губы и щёки у Поттера до неприличия красные — утром его дружки наверняка спросят, чем он занимался всю ночь. Драко подумывает стереть ему память, колеблется над его виском с палочкой наготове. На самом деле, будь его воля, он бы запер Поттера где-нибудь в своей комнате, спрятал от чужих глаз, потому что его вот такого — видеть не должен никто. Ревность где-то глубоко внутри выпускает коготочки и скребёт несильно, но настойчиво, Драко чувствует. Но Поттер в конце концов — гриффиндорец, и с этим ничего не поделаешь, свобода у него в крови. Драко просто нужно отпустить. Забыть. Просто сон, Драко. Просто сон. Дыши, просто дыши. Дышать не получается, потому что Гарри поворачивается во сне и внезапно облепляет его всего, как коала, не вырваться. Захватывает его в тёплый плен рук, дышит в шею, отчего Драко становится горячо-горячо и ужасно приятно. Рай — это не море и пальмы, и даже не замки на облаках, рай — это лежать в объятиях мальчика-который-выжил, когда голова приятно пустая и мыслей ноль. Драко Малфой знает, что такое счастье. Проходит минут десять (а может и больше), и Драко думает, что надо бы отлевитировать придурка обратно в его кровать, но он отказывается от этой идеи, потому что ему слишком хочется спать (а вовсе не потому, что Поттер рядом безумно тёплый и прижимается так близко, что у Драко на секунду снова перехватывает дыхание). Поэтому он просто прижимает Гарри к себе целиком, утыкается носом в чёрные вихры, вдыхает неповторимый поттеровский запах. Хорошо. Ему так хорошо, что плевать, что будет завтра или через пять минут — пусть хоть весь Слизерин нагрянет в их общую комнату, он и глаза не откроет, потому что — хорошо. Драко просто хорошо впервые за долгое время.