звёзды (сборник драбблов)

У Гермионы непослушные кудри вьются кольцами, лезут в глаза, и она поспешно заправляет их за ухо. Уже чуть-чуть за отбой, Мерлин, а у неё ещё столько дел! И почему некоторые наивно полагают, будто быть старостой — просто? Назойливая прядь настойчиво щекочет ей нос, и она морщит его, пытаясь убрать локон. Получается не очень. Она так устала, а ей ещё писать эссе по Истории Магии (и кто додумался ставить её под конец недели?), но это ничего, завтра пятница, а там уже выходные, поход в Хогсмид и сливочное пиво в уголках губ… А потом май, выпускной, и здравствуй, взрослая жизнь. Все разбредутся по тошнотворно-белым кабинетам министерства или Мунго, скрипя перьями и что-то черкая в пергаментах. Она наконец уложит свои растрëпанные волосы в причёску, купит квартирку где-нибудь в центре маггловского Лондона и изредка будет навещать Хогвартс. Они с друзьями станут реже проводить время, чаще опаздывать домой из-за работы и скучать по школьным временам, сидя где-нибудь в пабе. Почему-то становится грустно. А может, просто она опять себя накручивает. Гермиона выдыхает в пыльную тишину, набирает в лёгкие побольше запаха старых коридоров и едва заметно приподнимает уголки губ. В конце концов раскисать нельзя, ведь это её последний год в качестве старосты Гриффиндора, так что нужно как следует выполнять свои обязанности. Она задумчиво кусает губу и думает, что завтра нужно зайти к Хагриду, спросить, как поживает его новый дракончик (он ещё совсем маленький и так умилительно выпускает пар из ноздрей, что Гермиона непременно захотела навестить его снова), ещё заставить Рона сделать домашнее задание по Зельям, возможно, купить подарок Луне (она недавно так ей помогла в библиотеке, что обязательно нужно как-нибудь её отблагодарить). Гермиона хмурится, что-то вспоминая. Точно! Ещё нужно наконец прекратить это безобразие в спальне мальчиков! Эти… Эти… У неё даже слов нет! Симус и Дин оккупировали спальню, сдвинув две кровати, и теперь к Гарри и Рону просто невозможно зайти без стука, потому что эти двое... Мерлин!.. Гермиона мучительно краснеет от воспоминаний, когда сквозь неплотно задëрнутый балдахин увидела руки Симуса, жадно вплетающиеся в чёрные волосы Дина. И судя по звукам, доносившимся с их сдвинутых кроватей, занимались они совершенно не тем, на что стоит смотреть воспитанным девочкам. Гермиона качает головой, пытаясь выкинуть из головы постыдные мысли и сбрасывая с лица нахальную прядь. Кругом тихо, слышен только мерный храп портретов и далëкое уханье сов. Она отправила Рона в Южное крыло, чтобы немного пройтись одной. В обязанности старосты входит патрулирование Хогвартса после отбоя, так что Гермиона совсем не против погулять по замку по ночам. Шума, как в их весёлой многолюдной гостиной, нет, и она наконец-то может подумать, наслаждаясь одиночеством и тишиной. Поворот, коридор, лестница вверх, снова поворот… Как монотонное шуршание страниц в библиотеке. Ей так хорошо, что она всерьёз думает остаться тут на всю жизнь: отыскать укромное местечко в нише, обложиться книгами и забыться в древних фолиантах где-нибудь на пару сотен лет. Домовики будут приносить ей еду, а она будет поглощать страницу за страницей, пить строчки, пропитанные древней магией, и совсем редко выходить на улицу, щурясь от яркого солнца. Было бы, наверное, правда здорово вот так утонуть в книгах на сотни лет. Она думает, что смогла бы. Гермиона вздрагивает от резкого шороха, и пальцы тут же нащупывают в кармане знакомое тепло гладкого древка. Она почти выбегает из-за поворота с палочкой в руке, в любую секунду готовая обороняться, но натыкается лишь на парочку растерянных хаффлпаффцев. Они ещё совсем маленькие, первогодки, наверное, и у Гермионы сердце сжимается от жалости. Они непослушными губами что-то смущëнно лепечут о том, что заблудились, но Гермиона отпускает их, не снимая баллы, напоследок строго погрозив пальцем. Хаффлпаффцы поспешно убегают в сторону кухни, а у Гермионы в груди шевелится что-то большое и пушистое, как тёплый ласковый Живоглот. Она улыбается и осторожно ступает дальше, оглядываясь по сторонам, чтобы не пропустить загулявшихся студентов. Гермиона уже большая и взрослая, не боится темноты, монстров из детских книжек и безобидных страшилок, после которых она прибегала на кухню, носом утыкаясь в мамину юбку, которая всегда пахла шоколадными кексами, молоком и домом. Гермиона больше не рыдает по ночам в подушку, слыша в спину обидное «грязнокровка», но отчего-то всё ещё предательски колется сердце и щиплет в уголках глаз. Гермиона уже не маленькая, но всё ещё наполнена запахом книг и корицы, пыльными солнечными лучами в библиотеке и горьковатыми лютиками, а волосы её до сих пор непослушные и вьются, ложась на плечи небрежными волнами. В глазах у неё по-прежнему горит огонек азарта, когда она открывает новую книгу, и капелька горечи собирается в слезу, когда она рассматривает фотографии родителей. Гермионе уже восемнадцать, совсем скоро она окончит школу и… Что было после «и» она ещё не знала и упорно искала ответы в книгах библиотеки. Она вздыхает, делает ещё пару шагов вперёд и грустно усмехается в темноту. Глупая. Как будто все ответы можно найти в книжках. Она проходит пару ниш с окнами, чернеющими огромными провалами с маленькими точками звёзд, и внезапно останавливается. На одном из подоконников темнеет фигура, и она уже готовит в голове речь, чтобы отчитать студента за его отсутствие в постели после отбоя, но слова застывают у неё на кончике языка кисловатым комком. Она вглядывается получше: растрëпанные вихры, очки, съехавшие на кончик носа, ослабленный галстук. Гарри в последнее время часто не спит по ночам. У Гермионы снова больно ëкает сердце в груди при взгляде на него. Гарри в последнее время странный: он почти не ест, не разговаривает и не спит по ночам, всё чаще бездумно пялясь в карту Мародëров (по крайней мере, так говорит Рон). И под глазами у него залегли тёмные полукружья синяков, и весь он болезненно бледный, и его худые руки совсем немного дрожат. Гермиона смотреть на него не может без слёз и каждый вечер приносит ему горячее какао; Гарри осторожно берёт его в холодные руки и слабо ей улыбается, а в глазах догорает усталость прошедшего дня. Гарри Поттер сильный и почти не плачет, только иногда утыкается ей в плечо, а она просто крепко обнимает его двумя руками, и они вдвоём, сломанные войной, обычно стоят так несколько минут на берегу Чёрного озера. Потом Гарри вытирает мокрые щёки рукавом, коротко кивает и уходит. Гермиона не знает куда — она и не спрашивает. И каждую ночь позволяет ему шататься по коридорам Хогвартса даже без мантии — Гарри уже давно на всё наплевать. Даже Филч, кажется, совсем перестал обращать на него внимание. Гермиона осторожно выглядывает из-за угла, на ходу продумывая план действий. Она аккуратно подойдёт к Гарри, приобнимет со спины и предложит какао, а потом отведёт его на кухню; они будут говорить, пока небо не покроется тусклой золотой корочкой рассвета. Гарри к тому моменту уже будет дремать — она укроет его пледом и сама приляжет на часок-другой, забываясь в зыбком полусне. Гарри ведь просто недолюбленный мальчик-герой, его бы гладить по волосам и петь колыбельную, чтобы не снились кошмары. Гермиона бы так и делала, но у неё весь день расписан по часам — учёба, книги, Рон, снова учёба. Гарри на неё не обижается, Гарри видит, какая уставшая она заваливается под вечер в гостиную. Гарри просто пытается жить дальше. Гермиона уже думает выйти из-за угла, чтобы начать выполнять наспех придуманный план, но неожиданно чуткое ухо улавливает чужие шаги. Она тут же прячется назад, за стену, больно ударяясь затылком о холодные камни. И в следующий миг слышит насмешливый голос, надменно растягивающий гласные. Руки тут же сжимаются в кулаки. — О-о-о-о-о, посмотрите-ка, кто тут у нас! — Гермиона злится, очень злится. И что Малфой забыл в Северном крыле? Он, чёрт возьми, должен проверять подземелья, а этот этаж их с Роном. — Потти, — едко продолжает Малфой, но Гарри даже не поворачивает головы (Гермиона видит это из-за угла). Малфой с этого, кажется, ужасно бесится, и Гермиона тихонько хихикает в кулак. Так ему и надо. — С каких это пор ты шляешься по ночам? Или думаешь, раз ты герой, то тебе все позволено? Так вот, Потти, открою тебе секрет… — Отвали, Малфой, — у Гарри настолько холодный голос, что Гермиона ëжится, аккуратно выглядывая из-за угла. Малфой такого, видимо, не ожидает и сжимает кулаки так сильно, что белеют костяшки. — Нет, Поттер, уж соизволь объясниться, почему в комендантский час ты до сих пор не в постели, — он цедит каждое слово, и у Гермионы по позвоночнику бежит холодок. Но Гарри словно не слышит его, только тихо буркает: — А может у меня свидание, а, Малфой? Не на одного тебя с твоим смазливым личиком девушки вешаются, — Гарри до сих пор смотрит в окно, что-то разглядывая в чернильной пустоте ночи. Гермиона знает, что у Гарри никакого свидания, конечно, нет. Они с Джинни расстались полгода назад, оставшись хорошими друзьями, только Гермиона так и не узнала, почему. Гермиона знает, а вот Малфой, похоже, нет, и она со своего надёжного места за стеной видит, как серые глаза тяжелеют свинцовыми тучами и закипают ядовитой ртутью. — Свидание, говоришь, — снова насмешливо тянет он, совершенно не подавая виду. — Ну и кто она, Поттер? Ты уже нашел кого-нибудь получше или это снова твоя рыжая шл… — Не смей так говорить о Джинни, ублюдок! — Гарри резко разворачивается, и глаза его пылают зелёным огнём. Он тяжело дышит и впивается пальцами в подоконник. Гермиона задерживает дыхание. Малфой вдруг резко меняется в лице: скулы становятся острее, крылья носа опасно раздуваются, взгляд — льды Антарктиды. — Двадцать баллов с Гриффиндора за неуважительное отношение к старосте, и можешь идти в свою кровать, — чеканит каждое слово, а Гермиона рот прикрывает рукой. Двадцать баллов за раз, а ведь уже конец года! Такими темпами их и Хаффлпафф обгонит, чего допустить никак нельзя. — Да хоть сорок снимай, мне плевать, — Гарри снова отворачивается к окну, не удостоив Малфоя и взглядом, — я никуда не уйду. — Сорок баллов с Гриффиндора, Поттер, и ты немедленно идёшь в свою гостиную, — Малфой подходит опасно близко, и она видит, как он снова медленно закипает. Гермиона с ужасом понимает, что драки не избежать. Гарри по-прежнему молчит, только неопределëнно пожимает плечом, словно сгоняет надоевшую муху. Наконец говорит холодно и равнодушно (Гермиона никогда не слышала от него такого тона, и от этого становится немного зябко): — Проваливай, Малфой. Малфоя это, кажется, окончательно выводит из себя, и он делает ещё один дрожащий шаг вперёд. Гермиона прикрывает глаза руками и думает, что, наверное, ей стоит вмешаться, чтобы прекратить это всё, но не может сдвинуться с места. Застыла, словно одна из статуй в древней Греции, неподвижными глазами наблюдая, как малфоевский кулак рассекает скулу Национального Героя. Гарри реагирует моментально, вскакивая на ноги и нанося ответный удар куда-то Малфою в нос. Они шипят друг на друга, словно змеи, и Гермионе хочется выйти из-за стены и накричать на них обоих, расцепить и отправить на отработку, но она по-прежнему молчит, и сердце гулко бьётся в груди. Смотрит, как эти двое бьют друг друга до сбитых костяшек, падают и снова пачкают пальцы во вражеской крови. Без палочек, без магии, как обычные дворовые мальчишки, с которыми мама запрещала ей играть в детстве. У Малфоя из рассечëнной брови сочится алая кровь, Гарри облизывает распухшую губу, но они только сталкиваются острыми взглядами и обдают друг друга жарким пламенем борьбы. Она завороженно смотрит, как сплетаются в клубок их тела, как искрит от напряжения воздух, как сталкиваются руки, и всë это похоже на какой-то дикий танец. Коктейль, в котором намешана буря эмоций: горькая обида, болезненная ненависть, ненормальная страсть и… что-то такое, что заставляет их снова и снова касаться друг друга. Гермиона додумать не успевает, потому что Гарри и Малфоя внезапно отбрасывает друг от друга — на метр, не меньше, — мощной волной магии. Она только сейчас замечает, что почти не дышала всё это время, и шумно выдыхает в темноту, надеясь, что её никто не услышал. Но им и дела до неё нет, они оглушены: дракой, усталостью, что сейчас навалилась камнем на плечи, и… друг другом. Гермиона прежде никогда не видела у Малфоя таких растрëпанных волос и красных щёк; он сидит на полу, навалившись на стену, тяжело дышит и жадно глотает ртом пыльный воздух коридора. Даже не вытирает рукой красную струйку крови. Гарри рядом с ним, устало откинув голову на холодные камни, еле слышно хрипит: — И чего ты взбесился? Гермиона не думает, что Малфой ответит, но он так же хрипло выдыхает: — У тебя свидание. У Гарри забавно округляются глаза, (Гермиона бы посмеялась, если бы сама не прикрыла от удивления рот рукой), и он ошарашенно смотрит на притихшего Малфоя какое-то время, а потом отворачивается и снова смотрит в потолок. Выдыхает со слабым смешком: — Придурок. Нет у меня никакого свидания. И с Джинни мы давно расстались. Я просто тут сижу по ночам. На этот раз у Малфоя расширяются глаза и почему-то зрачки, и столько в его взгляде вдруг поднимается ломкой надежды, что Гермиона выглядывает из-за стены чуть больше, выдыхая через раз. — Кошмары? — тихо спрашивает он, и Гарри в ответ только кивает. Они сидят так вдвоем какое-то время — растрëпанные и уставшие. Не враги и не друзья. Просто два одиноких мальчишки, побитые жизнью и войной. Такие разные и такие одинаковые. Гермиона смотрит на них и даже не убирает тёмную кудряшку с глаз. И вдруг понимает. И ненормальная одержимость Гарри весь шестой курс, и эти постоянные драки, и прожигающие друг в друге дырки взгляды, и карта Мародëров, и постоянное напряжение между этими двумя, такое, что воздух искрится. Гермиона понимает и изо всех сил прижимает ладонь ко рту, глуша шокированный выдох. Они же, они… Гарри и Малфой… Гарри и Драко, они… У неё снова сердце начинает биться сильнее, когда Малфой осторожно подползает к Гарри и садится совсем напротив него. Почему-то долго разглядывает чужую рассечëнную скулу и тихо шепчет, так, что Гермиона почти полностью высовывается из-за стены: — Сильно болит? Гарри снова как-то неопределëнно пожимает плечом и упрямо мотает головой, и Гермиона почти задыхается от нежности в малфоевском голосе: — Дай залечу, придурок. Драко достает палочку из кармана мантии, аккуратно направляет Гарри на лицо и шепчет заклинание: тёплое мягкое свечение окутывает Гарри, и Гермиона видит, как блестят глаза Малфоя. Это просто что-то невозможное. Малфой снова склоняется к самому лицу Гарри, близко-близко, так, что, наверное, смешиваются их дыхания, а Гермиона задерживает своё. Он осторожно проводит самими кончиками пальцев по только что зажившей скуле, и Гарри приглушëнно шипит. Малфой усмехается, но как-то совсем необидно и ласково: — А говорил, что не больно. Гарри замирает, когда Драко приближается к его лицу и осторожно касается губами скулы, и только выдыхает удивлëнно: — Малфой, что ты… А потом происходит что-то совсем необъяснимое, такое, что Гермиона, не в силах больше смотреть на этих двоих, поспешно отворачивается, чувствуя, как теплеют щёки. За её спиной эти двое неожиданно утихают, и она слышит только шорохи мышей в дальних коридорах замка. Сердце бьётся сильно-сильно, и любопытство мягкой лапой настойчиво скребëт где-то под рёбрами, так что она снова оборачивается, изумлëнно прикрывая рот рукой. Вечно холодный и надменный Малфой осторожно касается губами чужой щеки и краешка губ, будто боясь спугнуть, а Гарри, крепко зажмурившись, вцепившись пальцами Малфою в волосы, тянет его за затылок ближе к себе. И когда светлые ресницы Драко — совсем золотые в свете тусклых факелов — трепещут, и он, уже не в силах бороться с собой, прикрывает глаза и подаётся вперёд, у Гермионы замирает сердце. Гарри, тот самый Гарри, которого она знала, целует этого растрëпанного Малфоя, смущённо позволяя ему трогать губами глаза, щёки, скулы и вообще всё лицо сразу. Но, не выдерживая, снова и снова ищет его губы своими и прижимается к ним в нежном поцелуе. Они сидят на пыльном полу коридора и с упоением целуются, забыв обо всём на свете и не замечая смущëнную донельзя Гермиону за углом. А она всё стоит и смотрит, не смея оторвать взгляда от этих двоих. Гарри и Малфой, кто бы мог подумать… Она уйдёт ещё задолго до того, как послышится первый стон, вся красная и смущëнная, с мучительно горящими щеками и непослушными кудряшками волос. Шаги её эхом будут отдаваться в гулких коридорах, портреты шептаться о слишком шумных учениках, а Гермиона всё будет спешить поскорее вернуться к себе в гриффиндорскую башню. В конце концов, ей нужно сообщить Рону, что в Северном крыле никого нет.