звёзды (сборник драбблов)

Гарри часто представлял, лёжа за задëрнутым пологом, каким будет их первый поцелуй. Ему почему-то всегда казалось, что всё будет холодным и грубым — таким же, как и сам Малфой. Что он наверняка больно сожмëт его запястья, придавит к стене твёрдым телом — так сильно, что Гарри будет трудно дышать — и поцелует. Даже не так, вопьëтся, вгрызëтся в его рот своим и обязательно прикусит нижнюю губу. До крови. Гарри почему-то был уверен, что Малфой будет кусаться. А ещё, возможно, царапаться, поэтому наверняка у него через пару часов все губы будут в кровоточащих ранках, а руки и плечи — в свежих царапинах. А ещё Гарри был уверен, что после их первого поцелуя Малфой сбежит. Или, скорее, просто уйдёт — это больше в его стиле. Надменно фыркнет, развернëтся, чеканя шаг, и оставит Гарри в совершенном одиночестве. И, наверное, даже его зацелованные ярко-алые губы не испортят вечно идеальный вид. Возможно, потом обернётся и посмотрит на Гарри так, словно сделал ему одолжение, словно его поцелуй — высшее благо, всё, что можно желать, глоток свежей воды, дар, ниспосланный свыше, и прочее, прочее. А ещё, Гарри был уверен, Малфой ненавидит нежности и объятия. Только грубость, ярость, злость, укусы и яркая боль, граничащая с удовольствием. И ещё наверняка Малфой не позволил бы брать его за руку и целовать в щёку, даже если бы они встречались. Ужасно бы злился за это на Гарри и больно пихал локтëм в рёбра. И даже наедине, в тишине спальни старост, он по-прежнему будет холодным и отстранённым, потому что проявление нежности — слишком низко для его благородной фамилии. Но всё это, конечно же, были просто мысли. Просто Гарри в свои шестнадцать ужасно нескладный, волосы вьются дикими кудрями и отрастают почти до плеч, а сердце замирает и падает куда-то вниз каждый раз, когда в поле зрения вырисовывается светлая макушка. Просто Гарри в этом возрасте — совсем ещё подросток, и ему свойственны мокрые сны и липкие простыни в пять утра, ночные переживания и, конечно, фантазии. О поцелуях. Просто иногда Гарри позволял себе отвлечься от войны и поиска крестражей и, может быть, где-то в холодных лесах Великобритании, когда из палатки слышен храп Рона и сопение Гермионы, помечтать о чужих серых глазах и молочной коже, вглядываясь в созвездие Дракона.

***

Когда первые лучи солнца пробиваются сквозь пыль и пепел, витающие в воздухе после финальной битвы, Гарри спускается к Чёрному озеру и долго сидит на камне, встречая первый рассвет в новом мире. Мире, в котором больше нет войны, Волдеморта и ненависти к магглорождëнным. Мире, где, как он надеется, он наконец-то сможет стать по-настоящему счастливым. Следя за розовеющими облаками и золотой корочкой востока, Гарри рассеянно думает, что, пока был занят войной и крестражами, кто-то по полной наслаждался всеми прелестями подростковой жизни: целовался в нишах, играл с друзьями, переживал, влюблялся… Даже Рон и Гермиона, пусть и сейчас совсем сломленные войной, хранят огонёк надежды в сцепленных ладонях. И улыбаются слабо, но совершенно счастливо, — и Гарри рад за них, правда. Только кошачья лапка где-то в груди настойчиво скребëт под рёбрами, заставляя вспомнить свою личную жизнь. Которой толком и не было, кисло подмечает Гарри и хмурится. Поцелуй с Чжоу, пара с Джинни — это всё, чем может похвастаться Национальный герой в свои почти-восемнадцать. Гарри прикрывает глаза и тяжело вдыхает уже прогретый солнцем майский утренний воздух. Он так и не сказал ему самого главного. Сначала было страшно, потом… потом были палатка, крестражи и война, и времени просто не было. А сейчас, наверное, уже поздно. И Гарри так никогда и не узнает, какими могли быть его поцелуи… — Поттер. Гарри тут же невольно вскидывает голову, жмурится от солнца и пытается сфокусировать взгляд на чужом лице: очки давно треснули и валяются где-то в траве. Хотя особо вглядываться и не надо — этот голос он узнает из тысячи. Малфой делает шаг к нему, и Гарри наконец может рассмотреть его вблизи: грязные волосы, копоть на бледной коже щёк, поджатые губы. И решительность во взгляде. Такая, что Гарри кажется, он захлебнëтся в ней, если будет смотреть хоть секунду дольше. Поэтому он отводит взгляд и дёргает плечом, как бы спрашивая: «чего тебе, Малфой?». Гарри надеется, что выглядит достаточно равнодушно. Но Малфой не начинает говорить, не садится рядом, только шагает ещё, совсем сокращая расстояние между ними до жалких дюймов. Гарри от его близости становится трудно дышать, но он продолжает упрямо смотреть в сторону, пока чужие руки не разворачивают его назад. Малфой заключает его лицо в прохладные ладони и наклоняется так низко, что Гарри может слышать его дыхание. И он скорее чувствует, чем слышит, как Малфой шепчет в наэлектризованный воздух, посылая колкие мурашки Гарри по плечам и спине: — Знаешь, Поттер, мне плевать, что подумают ты и твои дружки сейчас. Но я слишком долго этого хотел. Когда Малфой наклоняется и целует его, Гарри ошелемлëнно застывает на месте, пока все его представления и образы, выстраиваемые на протяжении двух лет, рушатся и ломаются под натиском реальности. А реальность — это тёплые губы на его губах, это нежные, почти невесомые прикосновения к щекам и скулам, это торопливый малфоевский шёпот куда-то в ухо и пальцы, вплетëнные в волосы. И никакой ярости, никаких укусов. Малфой даже не целует — просто прижимается губами к коже, словно боясь перейти границу, и шепчет-шепчет-шепчет. Гарри не понимает, что именно, просто подставляется под эту тёплую ласку и прикрывает глаза, почти не двигаясь. Только когда Малфой испуганно отшатнëтся от него, не получив ответа, Гарри притянет его обратно за затылок к себе и мягко поцелует в ответ, чтобы не надумал себе своей белобрысой башкой лишнего. Пока солнце всё больше и больше освещает лучами полуразрушенные башни Хогвартса, Гарри умирает снова и снова, с каждым новым прикосновением, с каждым новым словом, осевшим шёпотом на чужой коже, с каждым новым поцелуем. Захлебываясь в этой не-ярости, не-грубости, не-злости, не-укусах. Кто бы мог подумать, что поцелуи Драко Малфоя будут такими нежными.