3. Иннокентий Петрович Персианов, бывший прокурор Затонска
21 ноября 2020 г., 20:48
21 декабря. Камера в Тверском полицейском управлении.
Иннокентий Михайлович сидел на жёстком топчане в тюремной камере и смотрел на зарешеченное прямоугольное окно. За окном было пасмурно, как и на душе прокурора, теперь уже бывшего, и в камере было темно. «С чего всё началось? — подумал он. — Да, в общем-то, с ерунды». Чуть больше пяти лет назад, получив должность в уездном Затонске, он радовался и гордился собой и мечтал о славе справедливого и — чего уж комедию ломать! — неподкупного прокурора. Ну, как же: громкие дела, громкие выступления с обвинительной речью в адрес подсудимого в защиту закона… А на деле всё оказалось гораздо скучнее и прозаичнее. Скука была в том, что никаких громких дел не случалось. А проза заключалась в том, что жить на служебной квартире он катастрофически не мог. Ещё будучи помощником прокурора в занюханном Г*, он по самую шею наелся неуютом съёмной квартиры и высокомерием домовладельца. Жена терпела неудобства от любопытных соседей, не устававших перемывать косточки всем, не считаясь ни с чем, кроме собственных желаний, но и её терпению пришёл конец, и она потребовала, чтобы Иннокентий Михайлович хоть что-то сделал… Он был простым судейским чиновником и рассчитывать на нечто бóльшее, чем имел, не мог… Но вдруг ему повезло. Он оказался в нужное время в нужном месте — и оказал неоценимую услугу одному… значительному лицу — не будем называть имён. Это лицо не забыло об Иннокентии Михайловиче, и Персианов двинулся по восходящей сначала в Д*, где у него была служебная в квартир в пять комнат всего — тоже невелика радость, а затем в К*, где приобрёл себе скромный домик — на бóльшее денег не хватило, но тут значительное лицо, покровитель Персианова, сделал последнее доброе дело для своего подопечного: рекомендовал в Затонск. Въехав в служебную квартиру, Иннокентий Михайлович сразу стал подыскивать себе подходящий ему, его семье и его должности дом, благо жена получила наследство от умершей тётки. Цены в провинции были божескими, но слегка кусались: аппетиты у нового прокурора были немалые. Помог с домом следователь Изварин, Леонид Алексеевич. Он вёл дело сына купца Иконникова. Молодой человек от водки приходил в неистовство и во время кутежа ударом бутылки по голове убил купца Прыщина, компаньона отца. Иконников-старший был готов на всё ради спасения сына, и они с прокурором поняли друга с одного взгляда. Прокурор Персианов купил себе дом. А Изварин оказался подарком судьбы: он был столь услужлив, догадлив и молчалив, что Персианов стал частенько прибегать к его помощи. На второй год его службы в должности прокурора в уезде начался настоящий земельный бум — все вдруг кинулись строить себе дачи, летние домики — и цены на землю подскочили. Начались тяжбы между помещиками, и ловить рыбку в мутной воде сам Бог велел. Для умного человека наступили золотые времена. А Иннокентий Михайлович никогда дураком не был — и развернулся! А тут ещё всплыли поддельные акции и векселя, искусно изготовленные затонским «мастером». Изварин этого мастера, промышлявшего подделками, изловил. Им оказался некто Кондратьев — родной брат Веры Кулагиной, жены городского головы. «Ну, как не порадеть родному человечку!» — говаривал незабвенный Павел Афанасьевич Фамусов в пьесе Грибоедова. Так и Персианов подумал. И молодого человека не осудили, поскольку никакой выгоды себе Кондратьев не искал и не имел, а занимался незаконным промыслом из чистого интереса. Так сказать, из любви к искусству. Он был отпущен прямо из зала суда — спасибо адвокату Потоцкому, другому приятелю прокурора по совместным делам… — и препровождён в кабинет, где Персианов в присутствии Изварина по-отечески пожурил Кондратьева и предложил… заняться изготовлением поддельных документов на благо себе и прокурора. А взамен обещал своё покровительство и защиту. Кондратьев поначалу отнекивался, а потом, поверив и убедившись, что слово прокурора твёрдо, приступил к «работе»… Взятки, отступные, подарки разного рода — и не всегда «борзыми щенками» — потекли рекой. И останавливаться уже не хотелось и не было никакой возможности. «Да, не зря говорят, что аппетит приходит во время еды», — подумал Персианов и лег на топчан, положив руки под голову. Изварин очень много и хорошо знал о слабостях и невинных страстишках судейских, адвокатов и стряпчих. И это очень помогло поначалу. Наверно, они увлеклись и что-то пропустили или не придали значения какой-то мелочи — но городской голова Матвей Кулагин узнал об их делишках. Мало того, он собрал документы, изобличавшие Персианова и его подручных. Кулагин… Матвей Кулагин непростой был человек: жёсткий, бескомпромиссный и себе на уме, как оказалось. И чего прицепился тогда к Борщову? Ну, пришёл помещик к городскому голове по собственной инициативе, ну, предложил облагодетельствовать город за свой счёт — отремонтировать здание прокуратуры. Так прими с благодарностью, воспользуйся моментом, ведь в городской казне денег на ремонт нет и сверху не предвидится! Не лезь в смету, Христа ради, не суйся в договоры о подрядах! Так нет же! Начал расспрашивать, копать… А тут ещё помещик Захаров, с которым судился Борщов, влез с предложением перекрыть крышу на задании суда. А за ним и помещик Лохматóв ограду вокруг здания Благородного Собрания ставить начал… Да… В тот год — год «дачного бума» — все как один «заболели» благотворительностью. Цена на землю вокруг Затонска и по берегу Затони подскочила до небывалой высоты. Так что и отступные были очень даже не малые, и фальшивые векселя, сделанные Писарем, в ход пошли рекой. Всё к одному тогда сошлось — к решению прокурора. Грех было не воспользоваться. Вот Матвей Кулагин и догадался. Принимая от окрестных помещиков прошения, он и доказательства мошенничества собирал потихоньку. А прокурору — ни слова, как будто они в разных государствах живут, право слова. Только смотрел прямо и тяжело, старался по возможности руки не пожимать, под разными предлогами уклонялся от встреч и приёмов. ИМ тогда спохватился и «благотворительность» помещичью попридержал, да уж поздно было… Да что греха таить: уж больно куш был большой и соблазнительный — сам в руки шёл. А осенью на приёме у генерала Савельева, по случаю его 60-летия, состоялся тот памятный для Персианова разговор, в котором Матвей Никитич, резко сказал, что так он дальше не оставит и, хоть до Петербурга дойдёт, а прокурора вместе с его шайкой — так и сказал, подлец, «шайкой» — на чистую воду выведет. — Да разве Вам благотворительность помещиков не на руку? — как мог, благодушно спросил Персианов. — Смотрите, как город наш преобразился, как улицы стали чисты — даже зимой снег убирают, как здания присутственных мест достойно выглядят — аж самой Твери завидно! Да вы спросите у достойных граждан города — да вот хотя бы у полицмейстера Артюхова Ивана Кузьмича — доволен ли он ремонтом полицейского управления? Или судейских чиновников — не каплет ли им на головы с потолка во время заседания? Все вам в один голос скажут: всем довольны. Уж сколько лет крыши не то что не ремонтировались, а даже не латались ни разу, улицу — хотя бы Главную, да площадь перед присутственным местом брусчаткой покрыть! И на всё один ответ: денег в казне нет. А тут тебе и ремонт, и покрытие, и мебель, кстати, новая, и прочие… мелочи, хоть и недорогие, а нужные. Да взять хотя бы… — Вот то-то и оно, что сразу, — перебил его Кулагин. Сжав ножку бокала с шампанским так, что чуть не раздавил. — Сдаётся мне, что их «попросили» и очень «убедительно» и… жёстко, — добавил он, глядя прямо в глаза прокурору. — Попросили оказать помощь городу… или кому-то конкретному, чтоб под суд не попасть. — Да о чём это Вы, Матвей Никитич? — попытался ещё раз уговорить городского голову Персианов. — О том, что между судом и разорением человек, скорее, выберет последнее: честное имя важнее денег и состояния. — Ну, Матвей Никитич, скажете тоже! Как такое возможно! — Возможно, господин Персианов, очень даже возможно. Особенно если должность высокая, как, например… Ваша. Устоять не смогли, Иннокентий Михайлович? Лёгких денег захотелось? — Матвей Никитич! — даже задохнулся прокурор и оглянулся, не подслушивает ли кто. Но рядом никого не было: Вера, жена Кулагина, танцевала с братом-близнецом городского головы Андреем, а музыка заглушала их негромкий разговор. — Это… это клевета. Да без доказательств за такие слова… — Есть доказательства, господин Персианов, есть и много. Так что вам придётся за всё ответить. Не отвертитесь. Ни вы, ни ваши… сотоварищи, — и одним глотком допил шампанское из бокала. — Господин городской голова, — перешёл на официальный тон Персианов, — позвольте вам заметить, что ваш непозволительный тон вынуждает меня как лицо официальное, облечённое властью карать и миловать, предупредить вас о последствиях ваших необдуманных слов. — Ну, почему же необдуманных, господин прокурор? — недобро усмехнулся Кулагин, знàком подзывая слугу, с подносом ходившим между присутствующими. — Очень даже обдуманным и документально подтверждённым. — Он поставил пустой бокал на поднос подскочившего к ним слуги-официанта и склонил голову в знак окончания разговора. Персианов придержал его за локоть. — Вы, господин Кулагин, я слышал, недавно женились. На Вере Кондратьевой. — И что? — вскинул глаза на прокурора городской голова, и в них блеснул, как показалось прокурору, нехороший огонёк. — Женились и не повезли молодую жену в свадебное путешествие, как полагается влюблённому мужу… Кулагин тяжело молчал, ожидая продолжения, но глаза его невольно устремились на танцующую с братом жену. — Дела, наверно, не позволили, — сочувственно продолжал Персианов, — или помешал кто… — Кулагин перевёл взгляд на прокурора, и тот поспешил закончить фразу: — или денег не хватает? Так поправимо, дорогой Матвей Никитич. Сколько? — и улыбнулся ласково и понимающе: — Не стесняйтесь, я же понимаю… — и тоже посмотрел на танцующих Веру и Андрея. Кулагин с силой выдохнул: — Купить меня хотите? Не выйдет, господин прокурор. Ни у вас, ни у кого бы ни было, — и повернулся отойти. — Берегитесь, господин Кулагин, как бы чего не вышло! — не сдержался Иннокентий Михайлович. — Не испугаете, — круто развернулся к прокурору Кулагин. — Я не боюсь ни вас, ни ваших подручных. Только ещё одно дело, господин прокурор, и я дам ход тем документам, что у меня уже есть. А дальше… Ну, вы сами представляется, что начнётся. Он направился прямо к своей жене, благо танец закончился, и вместе с ней покинул приём. Персианов неспешно допил свой бокал и, улучив удобный момент, покинул гостеприимный дом генерала Савельева. А потом Писарь принёс известие, что городской голова рассказал всё брату и взял с того слово, что ежели что случится, то тот доведёт дело до конца, и показал, где хранится папка с документами. И Андрей обещал. Вот тут Персианов по-настоящему испугался и велел Изварину решить дело с городским головой как можно быстрее. Тот всё понял. Вскоре Писарь принёс папку, отданную ему Верой за спиной мужа. Уж что он там ей наговорил, чем запугал, что она согласилась украсть, он никому не сказал. Да только документы на самом деле были страшные и изобличающие: могли сломать карьеру прокурору, да и Изварину не поздоровилось бы… А потом… Пришлось убрать городского голову. В прямом смысле этого слова. И тут снова помог Изварин. Он так обстряпал это дело, что ни у кого не возникло даже тени сомнения в виновности Андрея Кулагина. И последний был осуждён на 10 лет каторги… И понеслось!.. И чем дальше, тем больше. Да, надо было тогда сдержаться, не жадничать… Да уж так хотелось! Права народная мудрость: аппетит… Уж больно всё легко и просто выходило. Ни у кого даже и мысли не возникало, что прокурор нечист на руку. Да… И Кондратьев с Извариным к месту были. С Извариным пришлось расплатиться не только деньгами, а и чинами — сделать его помощником прокурора. Иван Кузьмич — тогдашний начальник полиции — посетовал, что теряет такого «хорошего» следователя. Изварин, по его словам, всегда раскрывал преступления быстро и так, «как надо». Да делать нечего. «Где ещё таким людям работать, как не в прокуратуре!» — вот доподлинные слова Артюхина, сказанные прокурору за рюмочкой вишнёвой наливки, в доме нового городского головы — Павла Прокопыча. Павел Прокопыч был назначен вместо убитого Кулагина. Он прокурору понравился: толковый, понятливый, никуда не лезет и с неудобными вопросами, и со своими прожектами. Истово занимается городским благоустройством: весь город, почитай, засадил сиренью, и теперь по весне город благоухает ароматами. Аж голова порой болит… Да… — Иннокентий Михайлович немного повозился на неудобной лежанке, пытаясь лечь поудобнее, но ничего не получилось, и он оставил это занятие, просто вытянувшись. — О чём это он думал? Об Изварине… Кроме чина, сделал Персианов его ещё и зятем… чтобы покрепче привязать. А Леонид Алексеевич был не против. Елена — хорошая партия. И сделал он предложение как должно… Елене ещё 21 года не исполнилось. И её судьба была целиком в руках отца-прокурора. И жена к тому времени померла… скоропостижно. Артюхов, понимая чувства прокурора, запретил делать вскрытие, и никто ничего криминального в её смерти не заподозрил. И Элеонору Эдуардовну похоронили на затонском кладбище, и памятник прокурор заказал, и могилу посещал регулярно, и платил бабке на кладбище, чтоб присматривала… Персианову после сошедшей с рук смерти Матвея Кулагина всё нипочём было. Море по колено. Да. Всё так хорошо, покойно было… Пока не появился этот петербургский сыщик, сосланный в их захолустную глушь и должный сидеть, как мышь под веником, и не высовываться. А вскоре и Ивана Кузьмича на пенсию отправили. Новый полицмейстер субординацию знал и чтил как незыблемую, сам явился к прокурору по приезде. И прокурор с ним даже подружился, не чинясь. А Штольман… будь он неладен, сразу показал себя несговорчивым и принципиальным! Сперва в деле Бафомета купца Прохорова отправил на каторгу (а тот, по слухам, взятку предлагал, и немалую), самого Крымова Савву Михайловича, уважаемого в городе человека, в деле кулачного бойца допрашивал, мерзавец. А когда он помещицу Елагину арестовал, Иннокентий Михайлович порадовался и уж руки потирал и облизывался на елагинский лес, а тут — адвокат Миронов, чтоб его честного и неподкупного!.. Прокурор использовал адвокатов в своих мах… делишках, но аккуратно, чтоб не подставляться, и осторожно — как бы чего не вышло! Чаще других — Вишневского. Тот принимал малую мзду и делал так, как надо, не задавая вопросов. А вот к Виктору Ивановичу Персианов никогда не обращался ни за помощью, ни за советом: слишком уж дотошным был адвокат Миронов — не зря он считался в Затонске лучшим поверенным. Он никогда не брался защищать, если не был уверен в невиновности своего подзащитного. И Штольман такой же. Два сапога — пара. Жаль, что Николай Васильевич не избавился от следователя в деле об убийстве карточного шулера Ферзя. Оправдался тогда Штольман. Кстати, с помощью дочки адвоката Миронова, называвшей себя медиумом, а попросту — ведьмы… А когда Андрей Кулагин сбежал с каторги и явился в Затонск, Штольман доказал его невиновность, адвокат Миронов помог оправдаться в суде. А вот прокурор с помощником угодили под следствие. Иннокентий Михайлович поднялся с топчана и подошёл к окну, взглянул сквозь решётку на клочок пасмурного неба. Сегодня должен прийти Вишневский. Сигизмунд Казимирович был третьим адвокатом за прошедшие с момента ареста недели. Первые два отказались, несмотря на обещанный большой гонорар. А этот пока исправно навещал своего подзащитного, хотя правды от него не скрывал: вряд ли процесс, коли дело дойдёт до суда, окончится в пользу прокурора… А если Вишневский откажется? Назначат адвоката из Твери, пожалуй, раз дело ведёт тверской следователь. Да, дела, как сажа бела… Что означает: дело плохо… Изварин своё уже получил. А дочь Елена… Богатая по нынешним меркам женщина. Если не будет дурой — расторгнет брак с Извариным (авось, при сложившихся обстоятельствах Синод не будет против) и снова выйдет замуж. Кстати, Лена сегодня тоже должна приехать на свидание. Иннокентий Михайлович в прошлый её приезд просил привезти тёплое бельё: с приближением зимы в камере становилось всё холоднее… Персианов оглянулся на убогую обстановку: топчан, стол, привинченный к полу, умывальник и параша в углу… три шага в ширину, четыре в длину… окошко под потолком да дверь с глазком напротив… вот и весь комфорт… Хорошо, что он один в этой убогой камере: есть матрас, набитый соломой, одеяло с подушкой — Елена привезла постельное бельё — наволочку и две простыни — и исправно меняла его каждый приезд. Тверской следователь понимал своего брата судейского: не препятствовал свиданиям и передачам, тянул следствие… но всё равно набралось достаточно для приговора. Насколько он будет суров? Судейского чиновника ранга прокурора на каторгу не отправят, в тюрьму не посадят, обойдутся, скорее всего, штрафом. А денег у Иннокентия Михайлович хватит не на один приговор… Есть ещё земля и недвижимость, которые можно заложить или, в крайнем случае, продать… Будем надеяться, что «крайний случай» не наступит. Не может же судьба быть к нему столь не благосклонна… Есть ещё драгоценности. Элеонорины он отдал дочерям — пусть порадуются! А полученные в виде «борзых щенков» от клиентов, положил в банк Бармина. Персианов рассчитывал на них: следствие когда-нибудь да закончится, суд пройдёт, и жизнь снова наладится… В том, что наладится, Иннокентий Михайлович был уверен. Затонск — маленький, провинциальный город, местный прокурор, как это ни обидно звучит, фигура тоже маленькая. Пешка, можно сказать. Кто, кроме родных, им озаботится и кому будет интересна его судьба? Никто и никому… Стало быть, уплатив причитающиеся по приговору деньги, он будет свободен ото всего и всех и предоставлен самому себе. А уж о себе, любимом, он сумеет позаботиться. Иннокентий Михайлович облегчённо вздохнул и отошёл от окна: смотреть на серое небо надоело. Прилёг на топчан: что-то слева в груди покалывает сегодня слишком сильно. До встречи с адвокатом было ещё далеко — можно и вздремнуть…
