Персианов и другие...

Тот же день. Второй час пополудни. Приёмная Тверского полицейского управления. Елена приехала в Тверь утренним поездом — в одиннадцать часов. Пока устраивалась в гостинице (с тех пор, как начала еженедельно ездить в Тверь, она останавливалась в одной и той же — у вокзала), пока добралась до тюрьмы, был уже час пополудни. Её попросили подождать в приёмной: у отца был его адвокат Вишневский. И она сидела: корзинка с едой — в руках, саквояж с бельём — в ногах. Дежурный в приёмной всё принесённое Еленой уже пересмотрел, ничего недозволенного не нашёл и сидел за столом, заполняя какие-то бумаги. Время шло, свиданье с адвокатом вот-вот должно было закончиться. В приёмную заглянул надзиратель. Мельком глянул на Елену и, подойдя к дежурному, что-то прошептал тому на ухо. Они оба как-то странно на неё поглядели. — Прошу прощенья, госпожа Изварина. Вам придётся подождать, — сказал дежурный. Елена кивнула: — Да, конечно. Надзиратель ушёл, неплотно прикрыв за собой дверь, и до Елены донеслись какая-то суета, невнятные взволнованные голоса, пару раз в приёмную заглянули тюремные полицейские. Она прислушивалась к тому, что происходило за дверью, но ничего не понимала. У неё даже возникло стойкое ощущение, что вся эта суматоха имеет прямое отношение к ней. Но она гнала нехорошие предчувствия. Наконец дверь в приёмную распахнулась, и вошли адвокат Вишневский, бледный, вытирающий пот со лба белоснежным платком, начальник тюрьмы (Свирид Никанорович, припомнила она его имя) и человек в белом халате. По-видимому, тюремный врач. Все трое остановились перед ней, и Сигизмунд Карлович сказал: — Елена Иннокентьевна, крепитесь. Ваш отец только что скончался. — Да? — спокойно произнесла Елена и уточнила: — Вы в этом уверены? — Абсолютно, — кивнул адвокат и посмотрел на человека в белом халате. — Я только что констатировал его смерть, — сказал тот, беря Изварину за руку и щупая пульс. Елена опустила глаза и успела подумать, что вот и ничего и не нужно уже из того, что она привезла с собой в тюрьму, и… лишилась чувств. …пришла она в себя сразу, но ни рукой двинуть, ни глаза открыть не смогла. Она ощутила, как её положили на что-то твёрдое — должно быть, лавку, стоявшую вдоль стены в приёмной, — и положили что-то под голову. Она всё хорошо слышала и понимала, но пошевелиться не могла. — И что теперь? — услышала она голос начальника тюрьмы. — А теперь всё! — ответил Вишневский. — Суда не будет, неудобных показаний, соответственно, тоже. Так что смерть Персианова — идеальный выход из столь… неприятного положения. — Слава Богу, — произнёс Свирид Никанорович, по движению воздуха, ощутимому лицом, он размашисто перекрестился, — а то уж не знал, что делать и как быть. — Да, неприятная история, — согласился адвокат. — Хорошо, что всё само разрешилось. — Ко всеобщему удовольствию… — начальник тюрьмы закашлялся и поправился: — Я хотел сказать… — Мы поняли, — остановил его Вишневский. — Доктор, что с госпожой Извариной? Скоро она придёт в себя? — Сейчас, — произнёс доктор, и в нос Елены ударил резкий запах. Она дёрнула головой, вдохнув пары нашатыря, и открыла глаза. Три нечётких силуэта склонились над ней. — Елена Иннокентьевна, как вы? — спросил центральный силуэт. Изварина напрягла зрение, и силуэт обрёл чёткость. Она узнала Сигизмунда Карловича и ответила ему: — Мне… уже… лучше… — Вот и хорошо, — проговорил человек в белом халате и помог Елене сесть. — Голова не кружится? Не тошнит? Елена прислушалась к себе: головокружение от того, что она села резко, уже проходило, тошноты не было, только пить хотелось. Но сейчас её почему-то волновало другое: — А где… вещи и… корзинка?.. — спросила она, где-то внутри отстранённо удивляясь, почему сейчас её волнуют такие пустяки. — Вот, — засуетился начальник тюрьмы, — здесь… всё на месте, ничего не пропало, да и пропасть не могло, — и протянул ей саквояж и корзинку. — Да, — взяла Елена в руки вещи и прижала к груди. — Спасибо… А я, — подняла она глаза на стоявших перед ней, — могу увидеть отца? — Не положено, — поспешно ответил доктор. — Вы уж извините. Елена опустила голову. — Понимаю… Но всё же… Пожалуйста. Мне очень надо. Мужчины переглянулись. — Ну, если в виде исключения… — произнёс, наконец, Свирид Никанорович. — Доктор, приготовьте там… всё. Доктор вышел, а Вишневский присел рядом с Еленой, крепко сжимавшей в руках уже никому не нужные саквояж и корзинку. — Елена Иннокентьевна, — задушевно произнёс Сигизмунд Карлович, — примите мои самые искренние соболезнования. — Спасибо, — кивнула она. — Мой отец… он умер сразу? Не мучился? — Умер сразу, — успокоил её адвокат. — Вот только что сидел, здоровый и бодрый, говорил — и вдруг упал головой на руки, сложенные на столе и… испустил дух. Елена снова кивнула. «А матушка мучилась», — подумала она. Вишневский ещё что-то говорил, но она не слушала. Да и не могла: в ушах стоял шум, да и картинка перед глазами то расплывалась, то вновь становилась чёткой до мельчайших подробностей. — Прошу вас, госпожа Изварина, — тронули её за плечо. Елена подняла глаза: перед ней стоял Свирид Никанорович. — Всё готово. Можете пройти. Она поднялась, замешкалась, не зная, куда деть то, что держала в руках. Адвокат перехватил, освободив её от ноши, и она последовала за начальником тюрьмы. Они зашли в холодную комнату без окон, посредине стоял стол с накрытым простынёй телом. — Вы готовы? — спросил доктор и, получив подтверждающий кивок, откинул простынь с головы тела. Лицо прокурора было безмятежным, умиротворённым. Уже ничего не волновало человека, лежащего голым на столе. Его дух уже был там, за гранью, и происходившее здесь его не интересовало. Елена смотрела на лицо отца и тщетно пыталась найти в душе чувства, соответствующие моменту: сожаление, горечь утраты, скорбь… Как она плакала, прощаясь с матерью! Как болело сердце и стенала душа! А здесь — ничего. И глаза сухие, и сердце бьётся ровно, бестрепетно, и сама она спокойна… Умер совершенно посторонний, чужой человек, возле которого она оказалась в момент его смерти случайно. И отдала долг, поглядев на него в последний раз. — Благодарю вас, господин… (фамилия не вспоминалась) Свирид Никанорович, — произнесла Елена. Ей было холодно в этой комнате. Казалось, внутри всё заледенело.