Доживем до ноября

— Сл-а-а-ав. — Чего тебе? — А ты милая, когда злишься и нервничаешь, — слабо рассмеялась Тоня, пластом лежащая на гостином диване с перетянутой шиной коленкой и теплым компрессом на лбу. Сомнительно веселая, она слегка дрожала от болевого шока, но ни разу не высказала недовольство неудобствами. — Завались, — после недолгого молчания выдала Мстислава, терпеливо меняя холодный компресс на голове подруги, а указательным пальцем стирая излишки влаги с щек и шеи Розенберг. — Скорая должна вот-вот приехать, а пока лежи не выёживайся. — Валерию не видела, кстати? — Тоня вновь подала голос, но на этот раз с куда меньшим энтузиазмом. Мстислава оглянулась на нее через плечо и отрицательно мотнула головой. — Я бы, честно, не очень хотела, чтобы она погибла. Хотя, под таким обстрелом… — Давай не будем о плохом, — попросила Смирнова, бросая умоляющий взгляд на желтоглазую. — Мне сегодняшних приключений на три года вперед хватило, а ты еще нагнетаешь своим бубнежом, а и, к слову, думаю, эти головорезы не просто так сюда приехали. Может, их подослал кто? Кто-то, кто нам явно не друг. Если ты понимаешь, о ком я, — Слава коротко кашлянула и отвернулась на ведерко с водой. — Думаешь, Тихвинский? — предположила Антония, хмурясь. Девочка сразу поняла, на что намекала Мстислава. А если Смирнова права? Если Тихвинский каким-то странным образом выяснил, что они пытаются выйти на него? Внезапно Тоня напряглась, уловив краем уха звук вставляющегося в замочную скважину ключа.       Входная дверь заскрежетала, и девчонки в ужасе переглянулись. Тоня привстала, болезненно сморщившись, и тут же упала, стукнувшись затылком о подлокотник. Мстислава, не чувствуя ног, потянулась за огнестрелом Тони, лежавшим на столе, однако не успела она и полуметра преодолеть, как раздались звуки тяжелых, судя по всему, мужских шагов, а вернее беготни. Смирнова уже готова была снова в окно от страха броситься, но оставить раненую Тоню одну не могла, а если бы и оставила, то умерла бы со стыда, если бы с девчонкой что-то случилось. — И что делать? — одними губами спросила Мстислава, содрогаясь всем телом после каждого приближающегося к ним шага. Инстинкты приказывали ей бежать прочь что было духу, но ноги девчонки словно бы приросли к полу от леденящего ужаса. — Жди, — так же тихо ответила Тоня, вслушиваясь в тяжелые звуки. Она медленно соскользнула с дивана и, сжав зубы, подползла к выходу. Мотнула Мстиславе головой, указывая на пистолет. Слава послушно швырнула оружие подруге, приложившей указательный палец к губам.       Дверь в парадную резко распахнулась, и два дула вмиг уперлись друг в друга, практически упор. Оба стрелка замерли каменными статуями, и в следующую же секунду Тоня осела на пол, сползши по дверному косяку. На пороге стоял Эраст Розенберг, тяжело дышавший и весь раскрасневшийся от долгого бега. — Эраст! — удивленно ахнула Мстислава, роняя из рук тупой перочинный ножик, найденный на том же столе, и с облегчением осела на диван. — Что тут, черт подери, творится?! — заорал Розенберг, срывая с себя насквозь мокрый пиджак и швыряя тот далеко в угол. — Вот так скорая помощь, — истерично рассмеялась Антония, безуспешно скрывая за весельем животный страх смерти, держась за коленку. — Откуда ты взялся, чудо чудное, диво дивное? — Из Питера, — юноша наклонился к сестре, бегло оценил взглядом ее состояние и, небрежно подхватив ту на руки, поднес к дивану. — Свали, — шикнул он на Славу, и та пулей слетела на ковер, — и что, позвольте узнать, тут стряслось?! — вопросил он, не то чтобы как-то бережно или ласково, но не без привычного равнодушия в голосе, кладя Тоню на диван. — Толпа головорезов ворвалась в дом и устроила здесь такую пальбу, что ужас, мне прострелили колено, а Мстислава едва не захлебнулась в бассейне, — отчеканила Тоня с каким-то равнодушием, словно бы не занимательную историю рассказывала, а рапорт старшине сдавала. — А Валерия? — на полуслове перебил девчонку Эраст, заламывая руки. — Она где? — Не знаю, не видели ее, — некоторое время спустя пробормотала Тоня, словно бы не хотела выдавать брату всю правду. — Может... — Что с ней? — взревел Эраст так, что его крик эхом разлетелся по гостиной. Не терпевшая громких и резких звуков, Мстислава втянула голову в плечи и поморщилась. Вслед за Славой в комочек сжалась и Тоня, заметно растеряв былую бойкость. В данной ситуации она была куда более уязвима, с простреленной коленкой далеко от вооруженного человека не убежишь. — Это все из-за тебя, паршивка, — с очередной очевидно вызванной давлением внешних обстоятельств вспышкой ярости выплюнул Розенберг-старший и с кошачьей прытью подскочил к Тоньке и замахнулся. Та дрогнула, но не перестала бурить брата поледеневшим взглядом желтых глаз. Эраст замер и опустил руку, словно бы что-то заставило его прекратить нападение. — Чтобы завтра ее здесь не было, — он мотнул головой на Мстиславу и, хлопнув дверью, вышел вон, а следом раздался умоляющий крик: — Валерия! Валерия, ты где?! — удаляющиеся шаги оповестили девчонок о том, что Эраст поднялся на верхний этаж.       Как только шум совсем стих, Слава (с бешено бегающими зрачками) подползла к подруге и, положив подбородок на обивку дивана, заглянула той в лицо, пытаясь оказать поддержку. Тоня слабо наклонила голову в сторону. Улыбнулась. — Все будет хорошо, — одними губами прошептала Розенберг, едва ощутимо касаясь лбом лба Смирновой. — Угу, — та кивнула, не в силах отрицать слова Тони, и прикрыла глаза, надеясь поскорее уснуть.

***

      Красная шариковая ручка откатилась в дальний угол стола и зависла на самом краю, готовая вот-вот упасть. Арсений аккуратно подцепил ее кончиками пальцев, прокрутил в руке и вернул в стаканчик, откинулся на столе, зарываясь длинными пальцами в темные волосы: — Задолбался, — улетело в пустоту, прежде чем мужчина в потемках сознания нащупал на столе электронную сигарету и сделал длинную затяжку, выдыхая ароматный дым через ноздри. На компьютере хлюпнуло уведомление из «Вконтакте»; Пономарев раздраженно опустил взгляд на белый экран, жгущий привыкшие к темноте глаза, как январский снег. Ярослав? И что ему нужно от Арсения в пятом часу ночи, когда у того было лишь одно желание — накуриться до жжения в мышцах и уснуть на сутки. Лениво открыв сообщение, он бегло проглядел его и тут же скрыл диалог. Ничего сверхважного. Очередной приказ директора, который Пономарев даже читать не хотел, все равно каждый из учителей-предметников еще сто раз пожалуется, а лишний раз портить себе нервы он не хотел, так что закрыл крышку ноута и снова откинулся, прогнувшись в спине до удовлетворительного хруста и повернул голову на окно. Темно, еще даже не светает… Взглянув на часы, Арсений зевнул. Не то чтобы он горел желанием спать, все равно через полтора часа вставать. Он тяжело вздохнул. Эта рутина работа-дом-работа хоть и стала до коликов привычной, но прежнего удовольствия не приносила.       Раньше Пономареву казалось забавным, что ученики (и не только) шугаются его, и лишь единицы пытаются дружить, а теперь это раздражало. Вернее, не сколько раздражало, сколько расстраивало. Как и любой другой человек Арсений нуждался в общении, которым его, к сожалению, обеспечивали лишь Мстислава, Ярик (тот который историк) да директор. И в принципе ему хватало, но все же на душе скребли кошки. Он не машина в конце концов, хотя и выглядит большую часть времени весьма апатично.       Арсений, шаркая ногами в домашних тапочках, прошел в кухню, по описанию выглядевшую как большинство кухонь среднестатистических россиян: чуть обшарпанные кафельные стены, местами трещинами уходившими в потолок из-за урода-соседа, недавно открывшего в себе дикую любовь к ремонту; столик с замызганной скатертью, постирать которую у Арсения все не доходили руки, открытая балконная дверь, на подоконнике непривычно пустая пепельница, пахнет какими-то специями и, не будем лукавить, немного плесенью. Нет, правда, лучше так, в старой съемной квартире, чем вечно быть на мушке. В конце концов, лучше жить на отшибе мира, только бы не нашли и не добавили в организме дополнительных дырок.       Оперевшись спиной на газовую плиту, он бросил сонный взгляд на окно. Пожалуй, уже достаточно прохладно, чтобы можно было прикрыть, если он не хочет заболеть. Пономарев лениво протянул ладонь к ручке и на мгновение замер. Прямо перед стеклами кружил дрон. Он появился здесь почти сразу после облавы на мужчину, в целях «наблюдения» за здоровьем Пономарева. — Как же ты меня напугал, дрянь летучая, вот возьму и тапком собью, узнаешь, — шикнул он, мысленно обливаясь потом, что дрон — свой, а не Тихвинского. — Никакого личного пространства, — с дрожью в руках задернул плотные шторы Арсений и мысленно перекрестился левой ногой. Кажется, на этот раз пронесло.       Кстати о Тихвинском. О нем не было ни слуху ни духу вот уже две недели, странно, обычно этот парень куда более активен в попытках выжить Арсения с белого света. Что же, Арсению же это только на руку, однако беспокоил его вот какой факт: Тоня и Слава. Девчонки явно что-то знали, а из переглядки вот уже вторые сутки не давали преподавателю покоя. Лезть в их дела смысла он не видел — сухо отшутятся и дело с концом. Здесь явно намешано больше. За этими мыслями Арсений не заметил, что вот уже минут как пятнадцать к ряду стоит и смотрит в одну точку. Кажется, пора спать. Даже не смотря на то, что завтра выходной, чувствовал себя Арсений неуютно. Жить последнее время стало невероятно тяжело, нервы сдали, и ему самому периодически казалось, что ещё чуть-чуть и он окончательно расклеится, но, поклявшись однажды себе стоять до конца, он продолжал жить, вернее, нет, существовать. Арсений огляделся. Вздохнул. Тяжко…

***

      Как сказал когда-то один неизвестный человек, понедельник — день тяжелый, и в целом с таким описанием этого дня Арсений Антонович был весьма согласен. Сколько уроков нужно отвести, а настроение делать что-то добровольно увядало с каждым шагом по направлению к остановке. Быт взрослой жизни некогда казалась ему увлекательным, но стоило Пономареву погрузиться в нее с головой после университета, как он забыл о свободном времени, а когда ко всем обычным обязанностям присоединился еще и Тихвинский со своей бандой, так и вообще пришлось оставить такое понятие, как «безопасность», даже в собственном доме, за которым сейчас, благо, велась слежка. Хотя, зная характер и ослиную упертость Романа, он бы прикончил его прямо здесь и сейчас.       А сегодня весьма прохладно. Арсений поежился, теплее кутаясь в пальто. В целом осень была теплая, но этот ветер пробирал до костей каждый раз… Пономарев торопливо запрыгнул в уезжающий автобус и, оплатив проезд старой, как мир, пошарпанной картой «Тройка», отошел к заляпанному по самые верхушки окну. А за окном серо, сыро, уныло — в целом пейзаж российских улиц ни разу не изменился за последние лет десять. Он не помнил, когда его удивляло что-то за эти годы, как собственная воля, казалось бы, к прожитой жизни. Вот чего-чего, а такого от себя Арсений не ожидал.       Автобус дернулся на лежачем полицейском, резко затормозил на перекрестке и замер. До застывшего в задумчивости Пономарева донесся отчетливый матюк с противоположного конца общественного транспорта.       Арсений едва слышно хмыкнул, подтянув лямку тяжеленной сумки с тетрадями и всякой учительской макулатурой. Утренняя давка становилась час от часу все сильнее. Ненавидящий всеми фибрами души толкучку, Пономарев буквально врос в стекло и состроил недовольную гримасу, вновь попытался отключиться от реальности (осталось всего три остановки), как вдруг почувствовал чью-то руку, ловко скользнувшую ему под пальто. Карманник? Извращенец? Или случайность? Только он хотел развернуться, чтобы сделать замечание обнаглевшему гражданину, но в момент остолбенел, побледнев, как полотно. Никто не видел этого изменения. Никто не видел лица странного гражданина. И также никто не видел, как на черно-бурых глазах выступили крошечные капли слез. Колючая боль пронзила тело мужчины где-то в районе печени, и он слегка захрипел, чувствуя мелкие лопающиеся пузырьки кровь на губах. — Чшшш, — услышал мгновенно ослабевший педагог и спонтанно хватанулся за поручень, чтобы не дай бог не упасть прямо там, посреди толпы… Незнакомец, судя по торопливому шевелению, покинул общественный транспорт на первой же остановке после перекрестка. Арсений хаотично смазал кровь с губ. Белые манжеты рубашки тут же пропитались алой жидкостью. Пономарев обернулся, но, к сожалению, не застал нападавшего.       Слабо хрипнув, он пощупал проткнутый бок, однако холодного оружия не обнаружил. Плохо, очень плохо. Ничто не затыкает протекающую рану. Как бы это не убило его…       Две остановки…       Он уже едва дышал, чувствуя ручьи крови, текущие вдоль проглаженных стрелок брюк, сжимая рубашкой дырку в теле. Даже не перевяжешь, в такой-то толпе. Арсений не то всхрапнул, не то всхлипнул. Какая-то бабуля удивленно поглядела на него. Мужчина через силу улыбнулся, повернувшись на старушку всем лицом. Бабуля перекрестилась и начала нашептывать под нос какую-то молитву. Пономарев раздраженно закатил глаза и сплюнул себе на подбородок шматок крови. Старушка как стояла так и осела на пол. Арсений глянул на выход…       Одна остановка…       Арсений начал потихоньку пробираться к выходу, наступая на ноги пассажирам, расталкивая их под недовольный бубнеж десятка человек. Уже теряя сознание он шагнул на асфальт и тут же упал, чувствуя, как ноги становятся ватными. Прохожих не было. Слишком рано, да и к тому же сыро, чтобы даже неработающие люди отправились просто погулять по городу. В основном забиты были автобусы и метро… Людям с заводов, студентам ВУЗов и бабушкам, едущим за пенсией ни свет ни заря. — О боже! — эхом долетело до Пономарева. — Арсений Антонович! — знакомый девичий писк и шлепающие по лужам шаги, сливавшиеся в одноголосие с гудением магистрали. — Эй, Слава, не несись ты как угорелая! — второй голос… Более грубый, но такой же напуганный. — Вам плохо? — услышал Арсений над собой. В плывущем сознании он с трудом мог разобрать остальные слова, которые ему говорили. Смутная картинка перед глазами позволяла бедняге видеть перед собой лишь два черных пятна: одно повыше, а другое ближе к себе. Очевидно, нашедшие его люди пытаются заглянуть ему в лицо, чтобы хоть как-то оказать первую помощь. — Звони в скорую, не стой как истукан! — бархатный голос незнакомого молодого человека заставил второе пятно дернуться и начать суетливо искать по карманам телефон. Очередной толчок крови заставил Пономарева едва ли не выплюнуть свои легкие. Арсений отчетливо чувствовал, что умирает. — Хэй! Слышите, Арсений?! Не смейте отключаться! Помощь в пути! — крик этот канул в пустоту, прежде чем Пономарев прикрыл глаза целиком и тяжело вдохнул в легкие запах мокрого асфальта в перемешку с собственной кровью, не успевающей даже засыхать на губах. Рядом с ним уже натекла приличная лужа крови. Зажимать мокрыми насквозь ладонями живот уже не хватало сил. Учебники, тетради, пенал, какие-то листы, ноутбук — все это хаотично валялось в луже. Бумага давно склеилась от влаги, а чернильные надписи поплыли, смешиваясь с кровью.       А он-то думал умирать — больно и страшно, а оказывается, не так уж и отвратительно, как он там себе напридумывал. Всего-то осталось закрыть глаза, и он увидит своих родных, свою жену и сына… За которых пообещал отмстить… Арсений жадно хлюпнул ртом воздуха и наконец обмяк, распластав широкую ладонь по бордюру.