Тлеющий уголёк

Ольшайка Тихой поступью пробираюсь через чащу. Солнце не видно сквозь густые еловые лапы. Воздух здесь тягучий и ароматный. Тишина, спокойствие, уединение. Хорошо. Было хорошо. Пока не появился он. Огарёк. Странное имя. Ему не подходит. Скорее Огонёк. Болотный, обманчивый, неяркий, но такой притягательный. Появился из ниоткуда, навёл шороху и ушёл. Давно не приходил. Ни разу, как в Горвень вернулся. Встретил его случайно, ещё после всех тех событий с Волхвами. Обходил угодья, а тут он — сидит под ольхой, руками колени обнимает и, кажется, плачет. А рядом медвежонок — ластиться, играть хочет, носом тычется. Лизнул щеку, паренёк улыбнулся и обнял мохнатого за шею. Горсть малины достал из кармана. Любит зверя и зверь его. Хорошо. Потом ещё пару раз встречал, наблюдал. Лес не обижает, зверей и птиц тоже. Хороший. Все ближе и ближе стал подходить и однажды он заметил. Рукой помахал. Я и вышел. — Здравствуй. Я тебя помню. Ты же сын Смарагделя, да? Помог мне тогда, спасибо ещё раз. Меня Огарьком зовут. А твоего имени я не помню… — Ольшайка. И тебе здравствуй. Так и начали общаться. Медвежонок этот, Шаньга, смышленый оказался. За мной по лесу ходил, тропки запоминал и всегда сам возвращался к месту, где Огарёк его оставлял. Сам он после учебы приходил, рассказывал про свои беды, а радости делили на троих. Гуляли по лесу, ягоды да грибы собирали, охотились. Я ему про растения и животных рассказывал, он мне про мир людской. Странно, но люди не хотели его принимать. С виду, обычный парень. Ну, зеленоватый немного, да что ж такого? Зато какие глаза красивые и улыбка. А смеётся как! Слушал бы и слушал. Я и не заметил, как привязался к ним. Нехорошо. Да что поделать. Смарагдель же приглядывает за Лерисом, вот и я решил приглядывать за Огарьком и Шаньгой. Давно не виделись, но и так знают, где он и как. У леса свои уши и глаза везде есть, всё докладывают мне. Но не хватает самого Огарька рядом. Затосковал по его рассказам, смеху, теплу. Я не люблю лишних контактов с чужими да и Огарёк такой же — достаточно настрадался от других. Но тут дело другое. Его прикосновения приятны. И их не хватает. А недавно слышу: знакомая поступь, голос. Вышел наперерез, гляжу — сидит на медведе, мрачнее тучи. Опять что-то приключилось. Бедовый парень. Увидел меня, лицо просветлело, спрыгнул с Шаньги и с разбегу влетел в мои обьятия. — Ольшайка, дружище! Как я рад тебя видеть! Только ты мой свет в этом темном царстве. — Могу то же самое и о тебе сказать, Огарёк. Чего не приходил так долго? — Ты скучал? Вижу-вижу, что скучал, не отрицай. Дел не в проворот: Кречет гоняет по всем княжествам, ни дня продыху не даёт. — Торопишься? Огарёк улыбнулся. — Для друга сердечного найду время. И правда, нашёл. Два дня провели вместе. Но все равно, слишком мало. Не хотел отпускать. Отпускать к нему. На второй день после третьей бутылки самогона да разговоров о том о сём, Огарька прорвало: стал рассказывать про Кречета, начиная от их встречи, заканчивая нынешней службой. Говорит, а у самого в глазах грусть да тоска. Нехорошо. — Ты его любишь? — Что? — жёлтые глазищи уставивлись на меня. — Я… я не знаю. Наверное… Да. Заалели щеки. Он закрыл лицо руками. Неприятно кольнуло в груди. Что это? Ревность? Нет, не может быть. — Черт! Что же мне делать? А что мне теперь делать? Хочется пойти и задушить этого Лериса. Слишком много дум о нем. — Расскажи ему. Зачем советы даю? Не лезь, это не твоё дело. Но не могу смотреть, как Огарёк страдает. — Ты серьёзно? Он же меня убьёт! Нееет. Ему женщины нравятся, такие как Игнеда — красивые, фигуристые, с косой до пояса. Куда мне… — Ты тоже красивый. Только ещё лучше. А если твой Кречет этого не видит, то он дурак. Кажется сказал лишнего. Огарёк развернулся и схватил меня за руку. Глаза заискрились. Слишком ярко. Слишком близко. — Ты правда так думаешь? — Правда. Он положил голову мне на плечо и со вздохом протянул: — Жаль, что Кречет так не думает. Жаль, что Кречет не умер.