Тлеющий уголёк

Ольшайка Я конечно рад, что у Лериса все так хорошо складывается, но от этого не легче. Не легче никому — ни Огарьку, ни мне, ни ему самому. Я знал его ещё Кречетом: он был не такой, как обычные люди. Да и отец очень тепло к нему относился. Теперь-то я понимаю, что всё дело в лесной крови. Брат… Братьев и сестёр у меня полон лес. Родственные узы у нечестецей не крепки — за этим делом к смертным. Они цепляются за всё, что могут и живут по настоящему. Любят, ненавидят, предают и защищают, жертвуя собой ради других. Их жизнь коротка, но горит так ярко. А что делать, когда впереди вечность? Стоит ли обращать внимание на всё это? Отец говорит, что не стоит. Мы просто должны созерцать происходящее, не заостряя внимания ни на чём конкретном. Всё проходит мимо: сменяются народы и эпохи, а мы остаёмся там же, где и всегда. Но есть ли смысл в такой жизни? ••• Когда Огарёк после длительных возлияний и разговоров, сказал, что поедет через Арчовушку в Горвень, я решил, что немного прослежу. Неспокойно было на душе — чувствовал, что нельзя его одного оставлять. И не ошибся. Откуда появилась эта банда и сам не понял. Точно не из леса, я бы их почуял. Плохие люди — от них за версту смердит гнилью. Как и от деревни этой: плохое место и люди злые. Сами притягивают беды и несчастья. Если бы не девчонка, Огарёк может и сам справился с ними. Но человек — подлое создание: знает, как победить в нечестной схватке. Когда я пришёл, вокруг была вакханалия: дым и копоть от горящего сена заполонили воздух, бабы кричали, напуганная скотина носилась по деревне. Убитые валялись на земле, их топтали кони и люди, не замечая — здесь бы живым спастись. Кто прятался по домам, кто пожар тушил, а кто, воспользовавшись паникой, тёмные дела проворачивал. Не сразу понял, куда бежать, где искать, а потом почуял Огарька на самом краю деревни, недалеко от леса. Так даже лучше. Картина была ужасная: один держал девчонку с ножом у горла, пока другой рвал на ней одежду, Шаньга большим бурым комком лежал под елью и не шевелился, а Огарька всей толпой избивали: жестоко, со всей силы ногами и дубинками. Местные и не думали помогать — кому есть дело до чужой девки, тем более меченной, и сокола, которого и так не любят. Меня не сразу заметили. Первым упал мужик с ножом, у которого хрустнула свернутая шея. Насильник так и умер на коленях со спущенными штами и дырой в груди. Девчонка была так напугала, что ни звука не произнесла — только дрожала и всхлипывала, провожая меня взглядом, пока я шёл к остальным. Они были так увлечены свои делом, что отвлеклись только когда у ближайшего разбойника оторвалась голова и упала в центр круга, забрызгав кровью остальных. Они остановились глядя на тело, которое медленно завалилось и упало на спину. Сокол был ещё живой, но встать не мог. И тут яростная пелена накрыла меня с головой. Я не совсем помню, что было дальше… Очнулся, когда почувствовал, как Огарёк прижался к моей спине и крепко обнял, не переставая звать сиплым голосом: — Ольшайка, это я. Всё хорошо, я с тобой, Ольшайка, все закончилось, вернись, Ольшайка… Он еле стоял на ногах. Потом хватка ослабла, парень стал сползать, но я успел его подхватить. Мои руки были мало похожи на человеческие. Видимо, сменил облик, но мне было все равно. Огляделся — здесь была бойня. Вокруг валялись куски тел. Земля пропиталась кровью настолько, что неприятно чавкала под ногами при каждом шаге. Запах гари и железа был повсюду. Больше никто не кричал — только треск пламени нарушал тишину, провожая тех, кто уже никогда не встанет. Пусть сгорит до тла эта проклятая деревня вместе со всеми, кто остался… Я удобнее перехватил Огарька и двинулся к лесу — нужно заняться его ранами. И так много времени потратил на всякий сброд. Шаньга уже очнулся и, переваливаясь, двинулся за мной. Как и девчонка — тоже увязалась. Если не боится, пусть идёт — не бросать же её здесь. Несколько дней Огарька с Шаньгой выхаживал. Медведь быстро на ноги встал — уже утром по лесу бегал. А вот с Огарьком пришлось повозиться: целебной водой поил, наговоры читал. Девчонка ухаживала, когда меня не было рядом. Сторонилась. Оно и понятно — взрослый мужчина мог с ума сойти, если бы увидел то же, что и она. Значит, сильная духом. Это хорошо. Только молчала все время, да и мне говорить не хотелось. С виду здоровая, а душевные раны я не смогу залечить. На третий день парень пришёл в себя: застонал и со словами «Я что, ещё живой?», поднялся с постели. Хех. Кто ж тебе умереть позволит? ••• На лес опустилась ночь. Мы сидели у костра. Пару лешачат, принесли бутыль клюквенного морса и кое-какую закуску. Сил охотится и готовить что-то основательное не осталось. Сегодня я хотел провести этот вечер с ними и послушать, что случилось в деревне с самого начала. Огарёк выглядел неплохо, только был немного бледным. Да и парочка царапин с синяками остались, но это пустяки. Кости и внутренности целы, а остальное само заживёт. Шаньга устроился у него под боком и радовался, что хозяин живой остался. Огарёк отпил из кружки и рассказал, как все было. Как девушку (ее кстати Элей зовут) от селян спас. Это ведь они развели костёр в центре деревни, чтобы сжечь заразное да меченное. А потом охотники до чужого добра пожаловали и тоже решили девушкой воспользоваться в своих грязных целях. Деревенские только рады были, что перед смертью меченной ещё пострадать придётся. Только сокол пытался идти один против всех. И за это заплатил. Пока Огарёк рассказывал, Эля с него глаз не спускала. Конечно, теперь он её герой и защитник. И не важно, что его самого чуть не убили. — Спасибо тебе большое, Ольшайка. От смерти меня спас, век не забуду. Чтобы я без тебе делал? — Ничего, рассчитаемся как-нибудь. — Улыбнулся я и получил такую же улыбку в ответ. — Только никому об этом не рассказывай, даже Лерису. Будет спрашивать — придумай что-нибудь. Мы не должны вмешиваться в дела смертных. Перевёл взгляд на девушку: — Тебя это тоже касается. — Я не из болтливых. Спасибо тебе, хозяин леса. — и поклонилась до земли. Не ожидал такого, смутился. Только теперь пригляделся внимательнее. Красивая, по человеческим меркам: светлые волосы, белые крылья. Тихая и кроткая. Не для этого жестокого мира ты родилась. Из дум меня вывел голос Огарька: — Не расскажем про тебя. Но ведь Смарагдель все равно узнает. У тебя будут неприятности? — Это уже моя проблема. Ты лучше придумай, что князю будешь говорить. Он точно захочет знать, где ты пропадал всё это время и откуда в обычной деревне столько трупов. Тебе, Эля, тоже надо выучить новую историю. Только что с крестьянами делать… — Они ничего не расскажут, а если и захотят, никто им не поверит. Там такая каша была, не разберёшься. Я сокол, что мне сделают? Тем более, это были бандиты. Разговор постепенно иссяк. Медведь уже вовсю сопел недалеко на опушке под деревом. Эля тоже спала у костра. Огарёк подошёл к ней и накинул свой плащ сверху. — Сегодня прохладно. — Благородно. Но если ты хотел произвести впечатление на девушку, то надо было это делать, пока она бодрствовала. Он начал смеяться, но схватился за бок и поморщился от боли. — Нет уж, на этой недели хватит с меня благородства. — Сильно болит? — Терпимо. Лучше пусть болит у живого, чем не болит у мертвого. — Он немного помялся, а потом продолжил: — Ольшайка, я знаю, что ты для меня сделал. Я всё видел и… — И теперь меня ненавидишь? — Ну, ты рвал людей на части. Это было довольно жутко… А их крики я буду слышать до конца своих дней. — Понятно. Лучше мне держаться от тебя подальше. Не хочу видеть страх в твоих глазах. Я поднялся, но он схватил меня за руку и потянул обратно. Встал на колени прямо напротив меня так, что расстояние между нами было с ладонь. Я хотел отвернуться, но он обхватил моё лицо руками. — Нет, посмотри на меня! Неужели не видишь? Как я могу тебя ненавидеть, Ольшайка? Я смотрел, но ничего не видел. В голове стучало, в груди стало тесно. А он продолжал: — Ты же мой друг. Скажи, чего ты хочешь, я всё для тебя сделаю… Его слова застревали в густом, как патока, воздухе и теряли всякий смысл. Я слушал, но не слышал. Кожа горела под его пальцами. Он был так близко. Сверкающие глаза, приоткрытые губы так и манили. Для меня это слишком. Потянулся к нему, ничтожное расстояние, что разделяло нас, убивает меня. Жадный поцелуй, ещё один. Я сжимаю тебя в объятиях, боясь хоть немного ослабить хватку. Ты дрожишь, но не отстраняешься. Такой горячий, такой желанный. Я хочу тебя всего, без остатка. Твоё тело, твоё сердце и душу. Держать тебя в руках, знать что ты только мой и ничей больше. Свет от костра красиво играет на твоей коже. Влажными поцелуями прокладываю дорожку вниз. Тихий всхлип, резкий вдох и длинный выдох. Пальцы цепляются за плечи, как за якорь. Ногти царапают кожу. Следы зубов горят как отметины. Невозможно оторваться от твоих губ… — Ольшайка… Ольшайка! Что это… было такое? Я моргнул. Огарёк так и стоял напротив. Руки, что были на моем лице, медленно убрал. В глазах испуг, щеки пылают. — Это что? Морок какой? Ты и я, мы ведь не… Не может быть. Как я мог потерять контроль? Всё пропало. — Спать иди, почудилось тебе, слишком раны ослабили твой дух. Завтра проснёшься как новенький. А мне пора. Я двинулся в чащу, а он так и остался сидеть у костра. Но потом подскочил: — Нет, не уходи! Объясни, что это было! Опять схватил меня за руки. Опять пронеслись образы. Сколько можно уже! Огарек дёрнулся, но я перехватил его за локоть и яростно зашипел: — Не хочешь чтобы я уходил? А ты хорошо подумал? Не боишься, что я могу сделать с тобой всё, что ты тут увидел и даже больше? Он молчал и смотрел куда-то мимо меня, а потом произнес: — Если ты хочешь… И начал раздеваться. Я не знал, что сказать. Ожидал какой угодно реакции: гнева, ненависти, жалости и презрения, но не этой слепой покорности. Разве это Огарёк? Нет, нет… не такой… не так… все должно быть не так! — Мне не нужна твоя жертва. Считай, спасение жизни моим прощальным подарком. Больше меня не ищи. Сам не узнал свой голос — сухой и безжизненный. Какой и должен быть у лешего. Деревья вокруг зашумели, ветер свистел в кронах. Я уходил, не оборачиваясь, а слезы текли из глаз, падая на мох и превращаясь в кристалики, которые тут же испарялись. Не хотел, чтобы все так закончилось. Но теперь назад дороги нет.