Ответы Ламбо Бовино

Ламбо замечает красный краем глаза, смывая кровь с уголка рта. В этот раз на разглядывание цветов нет времени, как и на томные вздохи, и картинные страдания. Живот скрутило сильнее обычного, лёгкие сдавило с такой силой, что юный Бовино всерьёз начал раздумывать отрезать стебли самостоятельно. Просто взять ножницы поменьше, встать перед зеркалом, и как-нибудь постараться не разрезать вместе с надоевшей зеленью полость рта. Но руки трясутся, словно у старика в глубоком треморе; перед глазами всё плывёт и двоится, словно он тайком стащил бутылку крепкого из винного погреба; и что-то желчное просится выйти наружу. Ламбо снова склоняется над унитазом, стукнувшись лбом об ободок. Подняться нет никаких сил, и какое-то время он отрешённо смотрит на грязное дно толчка. «Надо бы признаться уже, наверное.» – Безразличная мысль звучит, как самое очевидное из возможных решений. Ламбо бы задумался о том, почему она не пришла в голову раньше, но стекающий струями холодный пот и мерзкий привкус во рту всё же заставили его подняться. И пойти в душ. Снова. Стоя под горячими струями, Ламбо смотрит осоловевшими глазами сначала на кафельную плитку и чешет больное горло. Краем сознания подмечает, что стало как-то слишком липко, и переводит взгляд на одежду, которая всё ещё на нём. Ускользающие мысли формируются в одну ясную истину, которую в пору на лбу написать, чтобы все с самого начала знали, с кем имеют дело. По подбородку стекает что-то куда более вязкое, чем вода, отдающее во рту знакомым металлическим привкусом. Прежде, чем закрыть глаза, Ламбо нехотя переваривает простую мысль: «Ах да, он умер.»

***

Просыпается юный Бовино всё так же в душевой кабинке. Концентрация пара стала практически невыносимой, и на долю секунды парню стало жаль свой смартфон, оставленный на краю раковины. «А, в прочем, он же водонепроницаемый. Ну, должен быть.» Горячие струи воды метко попадают аккурат на кафель сбоку от Ламбо, и за шумом воды он не сразу различает инородный шум за дверью. Чей-то знакомый голос колотит в неё и орёт что-то нечленораздельное. Ещё несколько таких-же едва ли узнаваемых, но различных голосов, куда более спокойных по тональности, вторят в такт участившемуся сердцебиению. – Я, – звук выходит хриплым и едва различимым, словно скрип заржавевшего крана. – Я в поря… – В этот момент в груди у Ламбо шевельнулось что-то щекочущее и неприятное. Сил хватает только на то, чтобы перевернуться на бок и зайтись в безудержном кашле и каком-то совсем уж жалком хрипе. Телефон на краю раковины падает со знакомым треском, предвещающим по крайней мере замену экрана. Только в этот момент Ламбо плевать на чувствительную технику. Как и на прилипшую к коже, измазанную в блевотине и крови одежду, и на горячий пар, застилающий зрение, и на горячую воду, бьющую по бедру. – Ламбо! Чёрт, не смей засыпа… И он падает в объятия темноты, снова.

***

Каждый день похож на предыдущий, с привкусом завтрашних повторов. Ламбо просыпается с отвратительным ощущением зелени и чего-то ядовито приторного во рту. В ванне, отплёвываясь от лепестков непонятно какого цветка, смотрит на своё лицо в отражении и пытается вспомнить, как на нём должна смотреться естественная улыбка. Домашнее образование тем хуже, чем меньше у тебя хобби. Раньше Ламбо хоть на миссии ходил. А сейчас вон, стал слишком маленьким, глупым, и слабым. «Впрочем, я всегда таким был, только притворялся хорошо. Что ж, меньше поработаю – больше посплю.» Сон не приходил по ночам, никогда. Холод вгрызался в пятки несмотря на нехарактерно для Италии тёплое одеяло и общую духоту в комнате. Что-то в груди свербело, стоило прилечь на мягкий матрас и закрыть глаза. Воспоминания приходили вспышками отдельных моментов, но как бы Бовино не пытался исправить в голове ход событий, его подлая Корни сжимали лёгкие изнутри, прорастая до желудка. Иногда между делом проскальзывали несложные поручения, сводившиеся к принеси-подай-иди к чёрту не мешай – от чего посложнее его отстранили после того случая, когда его стошнило кровью на брюки одного из послов – и длинные лекции на тему ценности здоровья и доверия между членами семьи. Против оплачиваемого отпуска Ламбо ничего против не имел поначалу, в отличие от тех же бессмысленных разговоров. Впрочем, он знал, что спустя месяц или около того его маленькая проблема отойдёт на второй план, на фоне каких-нибудь не сложившихся переговоров, или назревающего вооружённого конфликта, или стандартного аврала с документами, случающегося каждое полугодие… Поначалу. Сейчас юный Бовино готов если не на стенку лезть, то в окно точно. Немногочисленные игры на приставке надоели до рези в глазах; любимые конфеты кажутся хорошо сделанной фальшивкой на вкус; а дражайшие друзья вслух пилить, может, стали меньше, но глазами стреляют только так. –…Ламбо, в любви нет ничего зазорного, даже если это парень… То есть, мы тебя конечно же поддержим, ты только… –…Заканчивай наматывать сопли на кулак и иди признайся, чёрт возьми! Тупая корова, только зря Десятого беспокоишь… –…Ха-ха, а, по-моему, это даже мило. В таких делах лучше не спешить, конечно, особенно с девушками, но ты всё-таки… Уставившись внимательным взглядом на пролетающую по комнате муху, Ламбо прислушался к подозрительной тишине. «А, точно. Они ж просто по миссиям разошлись.» В груди знакомо потянуло, не болезненно, но ощутимо. Значит, пора принять таблетки и идти спать. Зевнув, Бовино посмотрел в окно, завешанное плотными шторами. Сквозь небольшую щель пробирающийся в комнату свет отражал крупицы пыли, планирующие в воздухе. Ламбо надоело сидеть дома. Надоело ждать окончания этого глупого концерта, когда семья перестанет смотреть на него, как на больного, но любимого щенка. Усыпить – жаль, остаётся только изолировать и надеяться, что лекарства помогут. Подросток понимает прекрасно, что, нет, не помогут. Цветы просто так не вырежешь без негативных последствий. Таблетки перестали помогать уже давно и разве что ненадолго уменьшают боль. Ламбо знает, что с ним не так. Однако, исправить это не в его силах. «Ещё немного. Совсем чуть-чуть. С похорон прошло не так много, Мадонна побери, неужели я не могу сохранить воспоминания ещё хотя бы на месяц?» Ламбо не хочет лишаться воспоминаний, но уже близок к третьей стадии. Он знает, что ещё хотя бы один намёк, хоть одно подозрение о его состоянии не стояния, и на операцию его поведут безо всяких церемоний. Тот же синьор Хибари сразу предложил, мол, один раз в глаз – и под нож. Самое дружелюбное и участливое предложение, которое только можно от него получить. С тех пор Бовино крыло, где живёт Кёя, когда приезжает в Италию, обходит по извилистой дуге по стеночке. А от визитов в Японию и вовсе временно отказался. «Нечего мать пугать, и вообще, Босс, у меня экзамены на носу…» Об экзаменах Ламбо, к слову, узнал из твиттера, где его одноклассники ныли о количестве выпитых энергетиков. Пригладив роскошные кудри, подросток махнул рукой на подготовку и ушёл спать. Всё равно не доживёт. – Поэтому, в скрытности нет никакого смысла! – Радостно подводит черту Бовино, придерживая телефон одной рукой, другой быстро закидывая вещи первой необходимости в сумку. – Ламбо… – На другом конце трубки слышится глубокий вздох, исполненный горечью столь глубокой, что Ламбо почти верит в то, что И-пин ни разу не веселится втихаря за его счёт. «Хотя, может, и правда беспокоится.» – Думает парень, отстранённо подмечая, что ему, в сущности, наплевать. – Круто. Венок на могилу к какому числу прислать? – Флегматичный голос Франа разбавляет атмосферу наряду с его упоённым чавканьем. У Ламбо урчит в животе и находу он засовывает в рот шоколадку, продолжая говорить с набитым ртом. – Лучше нашамань на похоронах конфети из попкорна. На минуту воцаряется тишина, и Ламбо продолжает собираться под жужжание бьющейся о стекло мухи. Затем – знакомый вздох. Он может представить, как старая подруга трёт переносицу и называет его дураком про себя в сотый, тысячный раз. По крайней мере, Бовино может утешить безучастность Франа, обожающего наблюдать драмы в реальной жизни. – Это плохая идея, послушай- Ламбо сбрасывает групповой звонок и отключает телефон. Затем, уткнувшись в подушку, протяжно и надрывно стонет.

***

В клубе шумно и почему-то пахнет мочой. Но паспорт в этом месте не спрашивают, а за барной стойкой работает очаровательная девушка с плавными изгибами тела, так что, объективно, жаловаться Ламбо не на что. Телефон остался дома, так что даже если его будут искать, то найдут очень нескоро. Таких гадюшников по всей Италии больше, чем людей, которые в них захаживают. Одного невзрачного подростка, тем более. С немытыми уже неделю волосами, мешками под глазами, как у работающего в ночную смену грузчика, и выпирающими от худобы ключицами, он больше похож на сбежавшего из палаты тяжело больного. Или на бомжа. С неудовольствием Ламбо замечает, что на нём грязная рубашка. Целующаяся под боком парочка добавляет к происходящему колорита. Бовино парню даже завидует: от запаха, нависшего в помещении, у него самого даже не поднялось бы. Подросток потягивает разбавленный виски и пялится в стену. Он даже не знает, что тут забыл. Развеяться? Сменить обстановку? Брехня. Ламбо просто повёл себя, как импульсивный придурок в запущенной стадии подросткового максимализма. «Ну, сбежал. Типа. Выпиваю, как супер взрослый уставший дед. Дальше что? В фильмах оно как-то это…» Разозлившись на самого себя, Ламбо встал на ноги, пихнув облокотившуюся на него барышню. Мужчине, нависавшему над ней, это было только на пользу – диванчик оказался полностью оккупирован двумя не совсем соображающими тушами. Уже подняв сумку, Ламбо замер на пол секунды. Может, на него подействовал алкоголь, а, может, в клубе было настолько прокурено, что его нос периодически сбоил, но запах лаванды отчего-то показался ему невыносимо знакомым. Повернувшись, он оглядывает спину незнакомого мужчины. Музыка бьёт по ушам, какая-то женщина танцует стриптиз на барной стойке под улюлюканье толпы. Ламбо смотрит на исказившееся от удовольствия и пары дорожек белого, но всё ещё узнаваемое лицо. Он знает эту девушку. Мужчина сполз ниже, вылизывая её шею и- Ниже Бовино предпочёл не смотреть. «Это она? Или нет? Будет неловко, если она? Чёрт, она же меня не узнала?» – Ламбо панически вытирает потные ладони о джинсы, продолжая смотреть в раскрасневшееся лицо одноклассницы. Ему невыразимо стыдно и неловко, потому что он даже имени её не помнит, но знает такие… подробности. Девушка приоткрывает глаза и Ламбо кажется, что своими расширенными зрачками она смотрит прямо на него. Уже через секунду одноклассница откидывает голову назад и что-то говорит, кладя руку мужчине на голову, пропуская волосы сквозь пальцы. Ламбо сбегает через задний вход и, выпросив у кого-то сигарету, смотрит на разрисованную хуями стену напротив. Сигарета тлеет в руке достаточно медленно, чтобы перевести дух.

***

Домой Ламбо возвращается через окно. Проходить через охранников, настолько медленных и несообразительных, что, Бовино готов поручиться, их ещё не ограбили только потому, что они – чёртова мафия, было просто лень. Где-то с пару лет назад он закопал в саду весь свой арсенал бом, гранат, и взрывчаток. Глопудера тогда его чуть не убил, пока Босс трагично схватился за сердце. Ямамото только посмеялся и предложил оградить территорию. С тех пор особняк обзавёлся парой новых пристроек, а Ламбо, наряду с остальными Хранителями и Боссом переехали в новое крыло. У старого, кажется, снесло пару стен. В общем, та часть сада – без того не особо популярная – пришла в некоторое запустение. Вышагивая по мокрой траве, Ламбо заметил знакомую табличку «ОСТОРОЖНО! ПЛОТОЯДНЫЕ КОРОВЫ!» и невольно улыбнулся. Территория Вонголы понятие вообще растяжимое, даже когда дело доходит до таких нетривиальных вещей, как земельный участок. Условный сад – то есть, всё, что не является зданиями – представляет собой огромную территорию. По которой Ламбо обожал шариться в детстве. Однажды, например, кто-то из братьев заинтересовался искусством изготовления вина, и тут же образовавшиеся виноградники стали местом постоянного обитания младшего члена семьи. Неподалёку на маленьком холме стояло большое дерево, под которым удобно было лежать, с полной корзиной ягод под рукой. Даже сейчас Ламбо может закрыть глаза и представить себя прошлого, в тени извилистого дерева, смотря без особого смысла в небо на проплывающие облака. Запах свежести вперемешку с чем-то приторным наполнял лёгкие, как сейчас цветы. Только тогда это было хорошо и безболезненно. Успокаивающе. Два года назад… Было просто хорошо. Беззаботно. Ламбо смотрит на горящие в темноте карты окон особняка, и думает, что не против прожить ещё восемь лет, чтобы, возможно, однажды, вернуться в прошлое и поваляться под тем деревом ещё раз. Через неделю цветы вырезают под корень, и Ламбо, наконец, снова счастлив.