format k:/q

*shutdown — завершение работы.

Кенма просыпается от кошмара, не сразу понимая, что кошмар не его. Куроо лежит рядом, так близко, что его беспокойный жар долетает до Кенмы волнами тяжёлого дыхания. Или так только кажется спросонья, когда реальность ещё не до конца заполнила собой лёгкие, и в них ядовитыми спорами засели фантазии. — Эй, — зовёт Кенма, поворачиваясь к Куроо. Далёкая сторона подушки приятно холодит щёку, на такой бы спать да спать, но сна больше ни в одном глазу. Куроо во сне не поскуливает, не всхлипывает, просто сжимает зубы, скрежещет, и глаза его под веками бегают быстро-быстро. Он не мечется по постели, лишь иногда медленно, словно увяз, ворочается. И всё же от него так веет, так несёт страхом, что сердце Кенмы тоже пускается в спешку — аритмичную, охотничью. Погоня. — Куро, — повторяет он, прикидывая, ткнуть его под рёбра пальцем или залепить пощёчину, чтобы проснулся. Чтобы нацепил свою клоунскую улыбку, загримировался смехом и ответил что-нибудь глупое на вопрос: «Что тебе снилось?» Что-то вроде: «Снилось, что у меня отвалился член. Жуть». Кенма закатил бы глаза, а потом полночи лениво отбивался от его приставаний, чтобы всё же нехотя ему сдаться. Но… Когда Кенма уже протягивает руку, чтобы ущипнуть его за бок, пальцы сами собой распрямляются, и ладонь ложится на вздымающиеся рёбра. Козуме гладит его неуклюже, неумело, будто никогда не знал, как надо. Будто не научили. У всех был обязательный предмет «Физические проявления симпатии», а у него нет. Наверное, он в это время болел и всё пропустил. В детстве он вообще часто болел. И Куроо всегда сидел с ним, если мама была на работе. Убирал за ним груды скомканных салфеток, заваривал ему чай, который Кенма никогда не пил — просто грел руки, мёрзнущие из-за поднявшейся температуры. Никогда Козуме не думал об этом как о любви или заботе. Принимал как данность. Считал, что Куроо в детстве не наигрался в тамагочи, и теперь Кенма — его школьный проект. Что-то по типу: «Вот вам каждому по яйцу, вы должны постараться не разбить его до конца недели». Вот вам соседский мальчишка, вы должны нянчить его до конца жизни. Кенма в ответ на заботу куксился, щерился и отмахивался. Наверное, в какой-то момент это стало рефлексом — отбиваться от ласки, уворачиваться от внимания. Куроо считал, что без него Кенма не проживёт и дня. Кенма знал: проживёт. Уже потом понял: херовый это будет день. — Тецуро, — снова зовёт он, пододвигаясь ближе. У Куроо волосы налипли на лоб, но убрать их Кенма решается не сразу. Всё же странно это — касаться спящего человека, даже если человек этот принадлежит тебе. Даже если эти стиснутые кулаки — твои. Эти сведённые брови — твои. Эти скулы, и желваки на висках, и ходящая ходуном грудь — твоё, твоё, твоё. Протяни руку и возьми. Кенма протягивает. — Тецу, — говорит тихо, говорит ему в плечо и зачем-то целует торчащую косточку сквозь футболку. Дурак потому что, вот зачем. Губы касаются мягкой ткани, и Кенма взволнованно вбирает в себя воздух, потому что чувствует себя предателем, делая добро исподтишка, причиняя нежность без свидетелей. Утыкается носом в липкую и прохладную шею, вдыхает терпкий запах — концентрированный Куроо, эссенция, квинтэссенция, сикстэссенция… Что там дальше? В какие выси уходит эта геометрическая прогрессия? Хоть бы в космос. Хоть бы в вакуум, где не распространяются ни звуки, ни запахи. Где нет разложения, а значит, они никогда не умрут. Значит, времени тоже нет. Нет. Времени. — Тецу, проснись, — шепчет Кенма, прижимаясь к нему, обнимая жадно, обнимая досыта, допьяна. — Я всё вспомнил. Прости меня.

***

Куроо целует его бёдра, наждачит по чувствительной коже утренней щетиной, прикусывает с игривой обидой: обрати на меня внимание. Кенма шипит и хлопает его корпусом телефона по макушке. — Отвали. — С каких пор ты отказываешься от утреннего минета? — Тецу дарит ему дурашливую улыбку и прижимается губами к ещё не успевшему затвердеть члену. — Я занят. — Ты сидишь в телефоне. Это оскорбительно, — Тецуро делает вид, что возмущён, и отодвигает край фирменных кельвин-кляйновских боксеров, чтобы лизнуть головку и пройтись кончиком языка под уздечкой. Кенма резко откидывает голову назад и прикладывается затылком к изголовью кровати. Боль обнуляет уж было начавшую заполняться шкалу возбуждения, и он снова отпихивает Куроо от себя. — Отъебись, а. Это сексуальное домогательство. Домашнее насилие. И вообще. — Я перестал слушать после «сексуальное», — ухмыляется Куроо, но всё же прекращает свои поползновения. Вместо этого обнимает Кенму за талию и устраивает подбородок на его животе. Смотрит в глаза по-собачьи преданно и по-кошачьи лениво. Разводит тут ебучий зоопарк. — Что с тобой такое? — Ничего. — Кенма. — М? — Мгм, — передразнивает Тецуро и подтягивается поближе, пытаясь заглянуть в его телефон. Кенма блокирует экран, в черноте которого мгновенно отражаются недоразумение и незаслуженная обида. — С кем ты переписывался? — Ни с кем. — Ла-а-адно, — тянет Куроо, но сползает с него и принимается одеваться. Пудинг за дверью их спальни поскуливает от нетерпения: ему пора на прогулку. — Идёшь с нами? — Не хочу. — Кофе тебе сварить? — Нет. — А ч… — Куро. Вали уже, — вздыхает Кенма и переворачивается на другой бок, чтобы не видеть это лицо. Это что-я-тебе-сделал лицо. Ничего не сделал. Ничего не делай. Просто иди гулять с собакой и оставь в покое. Когда входная дверь хлопает, погружая квартиру в долгожданную тишину, Кенма зарывается в апатию, как в одеяло. Укутывается безразличием. Пишет Нобуо: «Сколько длились твои самые долгие отношения?» Ответное сообщение начинают печатать сразу, и это приятно. Кенма уже третью неделю просит Куроо поменять чёртову лампочку над лестницей и получает лишь пустое: «Ага, позже гляну». Он не помнит, когда их отношения свелись к мигающему в коридоре свету. Он не заметил. «Эммм. Года два? Потом всё скатилось в бытовуху», — Нобуо отправляет следом зелёный смайлик, сдерживающий рвоту, и Кенма хмыкает. Всё по канону. Куроо как-то сказал ему, что романтическая любовь не может длиться дольше тридцати месяцев. — Это физиология, — добавил он, пожав плечами. — Химия мозга. — Значит, — фыркнул тогда Кенма, — ты меня уже давно разлюбил. — Ты же знаешь, мой мозг конченный, — Кенма плохо помнит, но, кажется, Тецуро тогда забавно чмокнул его в кончик носа. — Но ты ведь сам сказал: тридцать месяцев. Дольше просто невозможно. — Ну, тогда мне ничего не остаётся, придётся быть первопроходцем. — И всё же. Скажи, если это случится, окей? — Этого не… — Куро. Скажи, когда разлюбишь меня. — Ладно, кайфолом. Непременно уведомлю. Кенма поворачивается в кровати, ложится на спину, раскидывая руки, и смотрит в потолок. Последнее время он всё чаще ловит себя на мысли, что пялится на форзац дочитанной книги. Сидит в кинотеатре, когда титры уже закончились. Трясёт пустой бутылкой над стаканом, ожидая, что из неё выплеснется ещё пара капель. Но ничего. Пусто. Они давно не целовались в кровати по ночам. Мелочь, конечно. Но Кенма помнит — и полудохлый инсектарий в его животе тоже помнит, — как они могли часами валяться на смятых простынях, растягивая прелюдию, как затянувшуюся виртуозную каденцию, целоваться до саднящих губ — искусанных, уставших. Теперь их поцелуи напоминают короткое замыкание — вспыхнуло и исчезло. И ключевое слово здесь — «короткое». Раньше их замыкало иначе, замыкало друг на друге, замыкало до сварочных швов. Кенма не знает, где в животной природе человека баг. Где она так сильно просчиталась, что прописала для homo sapiens моногамию, но ограничила эйфорию тридцатью месяцами.

***

— Э-эй, Земля вызывает Кенму. Кенма, ответьте. Кенма-а-а-а, — Куроо размахивает руками перед его лицом, щёлкает пальцами у носа. — Кому ты пишешь? — Никому. — Это тот парень с твоих стримов, да? Нобу или как там? — Ага. — Ты вообще слышал, что я говорил? — Работа, бла-бла-бла, антифриз кончился, бла-бла-бла… — Кенма закатывает глаза. Если честно, он не слушал, но наверняка угадал. Куроо постоянно болтает или о работе, или о машине, пока они стоят в очереди к кассе. — Я сказал, что мама звала нас на ужин. — Моя мама? — Да, — сухо отвечает он. Обижен, что ли? Пофиг. Хотя вопрос, конечно, тупой: со своими родителями Куроо давно не общается. Со дня их свадьбы. А Кенма ведь говорил, что не надо было им сочетаться браком. Что за тупость? Кому нужны эти штампы в паспорте? Никакие налоговые льготы не стоили того. — И о чём вы с ним говорите? — О всяком. — И почему ты не можешь говорить о всяком со мной? — Мы знакомы с пяти лет. Не наобщался ещё со мной? — Кенма не хочет быть грубым, это выходит само собой. Просто супермаркеты его раздражают. Атмосфера в них такая… подавляющая. — Нет, — просто отвечает Куроо. Точно обижен. Между ними что-то происходит. Точнее, не так. Между ними что-то заканчивает происходить. Акааши, подливая вино в бокал Кенмы, как-то сказал со знанием дела: «Кризис отношений». А потом прикусил губу, чтобы не улыбаться, отвечая на сообщение Бокуто. Ну да. Конечно. Кенме кажется, что если это и кризис, то только веры. Он не знает, что с этим делать. Он ничего с этим делать не хочет, если честно. Там, на церемонии при свидетелях, Куроо обещал что-то вроде любви до гроба. Кенма думает, что он мог бы остановиться и на «любви».

***

— Какого хера, Кенма?! Я просто… Я… Блять! — Куроо ударяет кулаком в стену, и это так глупо, так по-киношному, что Кенме хочется фыркнуть, но он непроизвольно вздрагивает вместе с ничего не понимающим Пудингом. Ничего не разбивается, не ломается: ни кирпичи, ни костяшки Куроо. Только в груди что-то крошится, растирается в пыль, которую тут же подхватывает штормовой ветер негодования. — Ты спрашиваешь меня, какого хера? — Кенма не кричит. Он никогда не кричит, даже во время секса. Он и злится тихо, шипя, холодно. — Это ты прочитал мои переписки. — Ты писал ему обо мне! Какому-то левому пидору, дрочащему на твои стримы! Я тебя раздражаю, да? Так сказал бы это мне. Мне, Кенма! Кенма не отвечает. Нет. Он не будет оправдываться. Куроо не заслужил, не заработал ни единого его слова. Куроо все его слова проебал в тот момент, когда зашёл в его аккаунт, как грёбаный сталкер. Что ж. Ничего удобного в гигантском пароле на компьютере и телефоне нет и не будет, но больше Кенма не допустит такого. И под «таким» имеется в виду то безоговорочное доверие, которое было между ними. Смешно. Просто смешно. Обхохочешься, выблёвывая лёгкие. — Эй! Оторвись от своего телефона хоть на секунду. Кенма. Поговори со мной. Со мной, блять. Ты слышишь?! — Зачем? Я просто напишу Нобуо о том, какой ты мудак, а ты сам всё прочитаешь, тебе же так нравится. Кенма не хочет поднимать взгляд и видеть искажённое от гнева лицо Куроо. Его лицо вообще. Куроо Тецуро сейчас не входит даже в топ-10 вещей, которые он хочет видеть. — Я сделал это лишь потому… — Мне похуй, — прерывает его Кенма. — Выбирай: ты сваливаешь или я? — Что? — Из квартиры, — Кенма не торопит. Кенма терпелив. Его ледяного терпения хватит, чтобы спасти планету от глобального потепления. Экологи выстроятся в ряд, чтобы пожать ему руку. — Либо ты, либо я. — Блять, ты не можешь просто… — Я уже написал Нобуо, — ложь. — У него квартира свободна. — Ты издеваешься? — Куроо даже не возмущён. Его голос дрожит недоношенным рыком. В его тоне слышны последствия землетрясения, словно всё уже в руинах, и теперь под ними кто-то дёргается, пытаясь выбраться и сделать вдох. Но Кенма слишком задыхается сам, чтобы вытаскивать Куроо из-под завалов. Это простой инстинкт самосохранения. Стандартный протокол: сначала наденьте кислородную маску на себя, а потом помогайте другим. — Похоже, что я издеваюсь? — Честно? Да. Ты меня наказываешь — окей. Я заслужил. Но… — Засунь себе это «но» знаешь куда? — огрызается Кенма. — Не строй из себя жертву. Это ты тут облажался. — Я и не отрицаю, — зло выдавливает Куроо, и Козуме буквально чувствует, как он дёргается, чтобы подойти ближе, но останавливает себя, заламывает руки, мечется по комнате пленённым зверем. Вот только клетка открыта. Клетка распахнута: проваливай нахуй, скатертью дорожка, земля пухом. — Но ты мог бы хотя бы сделать вид, что хочешь… — Не мог бы, — отрезает Кенма. — Ты или я? — Я никуда не… — Значит, я. — Кенма. Блять, даже не думай… — Подумал уже. И тебе советую. Так, для разнообразия. Кенма идёт собирать вещи, но Куроо выдирает спортивную сумку из его рук, чтобы надорванными, ломанными движениями побросать туда свои вещи. Кажется, его собственные конечности не слушаются. Кажется, всё в нём противится этому. Куроо рвёт вещи из комода так, словно избавляется от сорняков. Швыряет одежду в сумку, не заботясь о том, что помнётся. Козуме сидит, уткнувшись в телефон и игнорируя эту немую сцену. Куроо сам виноват. О чём он только думал? Как он мог? Это до сих пор не укладывается в голове, хоть ты ногами утрамбовывай — молния не сойдётся. Собравшись, Куроо медлит. Мнётся у двери, топчет пол. Надеется, наверное, что Кенма в последний момент его остановит, мол, ладно, пофиг, оставайся. Идём спать. Утром поговорим. Но Козуме не хочет говорить с ним ни утром, ни вечером, ни даже ночью. Может, потом, когда они остынут. Или когда отогреются. Когда в груди будет что-то помимо холода анестезии, кроме покрытого обезболивающим льдом комка нервов. А пока там всё выморожено для сохранности. Так замораживают радиоактивные изотопы, чтобы не рванули. Или нет. Кенма плохо разбирается в физике и химии. Это по части Куроо — подобные знания лежат на полочке в его мозгах рядом с трёхтомником «Тысяча и один способ всё проебать». В конце концов, он уходит, забрав с собой Пудинга, потому что он всегда был больше его собакой, чем Кенмы. Тецуро хватает совести не ляпнуть никакой чуши вроде: «Я люблю тебя» напоследок. Кенма не уверен, что в противном случае нашёлся бы с ответом.

***

Он пьян. Уродливо, совсем не поэтично пьян. Кенма, если честно, не любит надираться в хлам. Он вообще старается избегать алкоголя. Это Куроо может прикончить бутылку и остаться весёлым и возбуждённым. Всегда пишет ему всякие непристойности во время их с Бокуто попоек, а потом срывается к нему через весь город, чтобы подышать перегаром в поцелуй и запустить горячие ладони под домашнюю футболку. А у Козуме получается лишь затуманить голову, устроить мозгам карусель и вызвать чувство экзистенциальной тошноты, так прекрасно сочетающееся с тошнотой физической. Куроо нет дома уже неделю, и Кенма ненавидит себя за то, как убого, как несправедливо он по нему скучает. В первое утро, когда Козуме проснулся в лофте один, он почувствовал себя свободным. На второе ему стало одиноко. На третье — страшно. На четвёртый день он начал разговаривать сам с собой, чтобы вытравить, выкурить хриплым голосом всю тишину из непривычно пустой квартиры. Когда он впервые сварил кофе, его получилось слишком много — как раз на двоих, но Козуме упрямо выпил всё сам просто потому, что Куроо всегда ругал его за перевод продуктов. В первую ночь, когда Кенма засыпал в их слишком большой кровати один, ему стало так холодно, что пришлось надеть два свитера и выкрутить отопление на полную. К утру в комнате стало настолько душно, что ему показалось: стены сжимаются и сдавливают его. Кенма открыл все окна, но это не помогло. На седьмой день он позвал Нобуо, и они напились. И теперь Кенма понимает, какой хреновой идеей это было. Нобуо, наверное, красив. У него правильные черты лица, гладкий подбородок и пушистые ресницы. У него ровный нос, пухлые губы и чуть вьющиеся волосы. Когда он улыбается, на щеках появляются ямочки. Он совсем не похож на Куроо. Кенму бесит в нём абсолютно всё. — Да забей ты на него, — советует Нобуо уже в который раз за вечер, и теперь в его голосе отчётливо слышно раздражение. — Ты же сам мне говорил, какой он беспринципный уёбок. Он залез в твою личную переписку — да это вообще ни в какие ворота. Это, блять, ненормально. Это реально абьюз. Манипуляция. Это… — Заткнись, — просит Кенма. Голова раскалывается. Нет, он не опустится до того, чтобы оправдывать Тецуро, но и не позволит кому-то другому его оскорблять. Это право принадлежит исключительно Кенме. Это право утверждено штампом в его паспорте. Это право обнимает его палец металлическим блеском кольца. Он думает: как бы спровадить Нобуо нахуй? Как бы намекнуть, мол, выпивка кончилась, чая нет, чайник сломался, воду отключили, так что выметайся. Министерство культуры Японии заведёт на него толстую папку с делом за нарушение хвалёного гостеприимства, и Кенма сам добровольно подпишет каждое выдвинутое обвинение. Лишь бы этот чужак ушёл из их квартиры, а Куроо вернулся. Нет, он всё ещё на него злится. Правда. Где-то глубоко в душе. И если разрыть эту яму поглубже, если докопаться до останков динозавров, то эту злость даже можно пощупать. Выкинуть её через плечо и лечь в освободившуюся могилу. Кенма думал, что не сможет его простить. По правде сказать, он даже не хотел пытаться. Но это случилось само собой, незаметно и неизбежно. — Вот скажи, зачем тебе такие токсичные отношения? «Заткнись, заткнись, заткнись, ты ничего о нас не знаешь». — Ты сам говорил: любовь живёт тридцать месяцев, а потом умирает. — Значит, у нас с ним не любовь. У нас другое. У нас ебучий феникс, восстающий из пепла. У нас симбиоз. У нас зависимость — она-то живёт вечно. У нас… Да хуй его знает, что у нас. Какая разница, — Кенма вяло размазывает по лицу расплывающуюся реальность. Ему паршиво, будто на пике опьянения его уже придавило похмельем, зажало между молотом и наковальней. Он хочет к Куроо, он просто хочет к нему. Какого чёрта?.. — Ты сам себя слышишь? Это нездоровые отношения. Любой психолог сказал бы тебе, что это абьюзивно и… Кенма закрывает уши ладонями. Если он ещё раз услышит что-то из новомодной терминологии, из этой доморощенной диагностики, его вырвет. Нобуо развешивает ярлыки так легко, будто хоть что-то понимает. Это просто нелепо. Куроо не злодей в этой истории, а Кенму не надо спасать из каких-то там «токсичных отношений». Они просто запутались. Так бывает. — Что ты делаешь? Ты ему пишешь, да? Дай сюда телефон. — Отвали, — бормочет Кенма. Экран расползается перед глазами, но он продирается сквозь хмельную пелену пальцами, тычет в клавиатуру, что-то набирает там, что-то жалкое и глупое, вроде: «Вернись, придурок». «Я не могу без тебя заснуть». «Я неделю не спал». «Я тебя ненавижу». «Ты такой мудак». «Давай целоваться всю ночь напролёт». — Козуме, ты же сам понимаешь, что это неправильно. Я просто не могу тебе позволить, — Нобуо вырывает телефон из его рук и прячет к себе в карман, а Кенма чувствует, как кружится мир, потерявший устойчивость и ориентир. Будто Вселенная была сосредоточена на мобильнике в его руках, и теперь её уносит в чёрную дыру, она улетает, кружась и сдуваясь, как развязанный воздушный шарик. — Отдай. — Нет. Как хороший друг, я не могу этого допустить. — Мы не друзья. «Надо было позвать Акааши», — думает Кенма. Когда они пьют с Кейджи, тот всегда следит, чтобы Козуме не было плохо. И напиваются они равномерно, одинаково. А Нобуо, кажется, вовсе не бухой. Сидит ровно, говорит чётко, и только Кенму распластывает по дивану, как амёбу. Акааши никогда не стал бы советовать ему уйти от Куроо, потому что он знает, как сильно они друг на друге помешаны. Как сильно они друг другу нужны. Акааши понимает. Он бы, разумеется, из вежливости назвал Куроо идиотом, но непременно бы добавил: «Твой». «Твой Куроо, конечно, идиот». Или: «Твой идиот уже неделю обламывает нам с Бокуто-саном интим своей депрессией, забирай его домой». — Тебе просто надо выговориться, — говорит Нобуо. Нет. Кенме не надо выговариваться, Кенме надо, чтобы Куроо вернулся. — Если хочешь поплакать, моё плечо всегда свободно. Кенма старается вложить во взгляд всё отвращение к подобному предложению, потому что ну, правда, фу. — Я бы никогда с тобой так не поступил. Кенма пытается подняться: вечер сворачивает куда-то не туда. Куда-то не к Куроо. На Нобуо ему мерзко даже смотреть, но тот хватает его за запястье, тянет на себя. — Ну, иди сюда, мой хороший. Кажется, его сейчас стошнит. Сердце стучит где-то под горлом, в конечностях комками застывает вата. Штормит нещадно, и запах чужих — некуроовских — духов ударяет в нос, когда Нобуо притягивает его к себе, впечатывая лицом в острое плечо. — Пусти меня, блять, что ты… — Тише, тише, всё в порядке, я тебя не обижу. Он опускает руку ему на спину, и под лопатками начинает свербеть. Пальцы зарываются в волосы, надавливая, не позволяя отстраниться, и Кенме кажется, он сейчас задохнётся. Какого хрена. Какого, блять… — Отъебись, — он отталкивает чужое тело от себя — отвратительное, гадкое, убогое, — и падает с дивана. Ему впервые в жизни хочется, чтобы Куроо дал волю своей дурацкой ревности и со всей силы уебал этой паскуде. Выставил из их квартиры и открыл окна нараспашку, чтобы выветрить воспоминания о том, что он здесь когда-то был. Он слышит, как звонит его телефон в чужом кармане. — Отдай. — Послушай… — Это мой муж. Мне надо ответить. Отдай телефон и съебись прочь. Кенма смотрит на Нобуо снизу вверх и чувствует себя раздражающе слабым. Физически. Нечестно маленьким и никчёмным. — Ты ведь сам меня позвал, — во вкрадчивом тоне чувствуется желчь. — Только не заливай, что это не для того, чтобы я вытрахал из тебя все мысли о твоём бывшем. Это же стандартный секс из мести, и — хэй — я не осуждаю. Я сам так делал сотню раз, я вовсе не против, можешь воспользоваться мной. Вообще без проблем. Кенма позволяет этим помоям выплёскиваться, фонтанируя, из канализации его рта так долго только потому, что не сразу верит: есть же на свете долбоёбы. Лицо его корчится в приступе некрасивого хриплого смеха: — Ты серьёзно? Боже… Ты рассчитывал на что-то? Ты… — он трёт бровь, закрывает лицо рукой, пытаясь удержать голову, чтобы не так кружилась. — Он мне никакой не бывший, он мне настоящий и будущий, и он скоро приедет сюда, так что тебе лучше свалить, потому что иначе это будет проблематично. С ногами-то, которые Куро тебе в жопу затолкает, мудила. Лицо Нобуо становится красным, скукоженным и уродливым. Он давится словами ещё несколько секунд, а потом надменно бросает телефон Кенмы ему на колени. — Тяжёлый случай, — говорит он, но насмешка в его голосе фонит уязвлённым самолюбием. — Ага, — безразлично соглашается Кенма. Кажется, он только что потерял подписчика. Какая жалость. — Удачи с токсичными отношениями, — бросает Нобуо, стоя у двери, и Козуме даже немного разочарован в том, что Куроо не успеет ему уебать. Хоть ещё раз его зови. Когда дверь истерично захлопывается, Кенма подбирает остатки себя с пола и идёт к раковине, чтобы смыть ощущение чужого присутствия, чужих касаний, чужого запаха. Мерзко. Ничего такого не случилось, но он чувствует себя грязным и жалким. Больше всего ему сейчас хочется рассказать Куроо об их «токсичных отношениях», чтобы они вместе над этим посмеялись. Скорее бы он пришёл. Зачем он вообще уходил? Зачем поддался панике Кенмы, а не как обычно? Почему не взял всё в свои «абьюзерские» руки, почему не сказал: «Я никуда не уйду. Ты никуда не уйдёшь. Мы сейчас сядем и поговорим, а потом ляжем и поговорим снова уже в другой плоскости. И если к утру мы не устанем от «разговоров», я сделаю тебе твои любимые блинчики»? Кенма бы его, конечно, послал. Но Кенма всегда его посылает, так какого чёрта?.. Время идёт слишком медленно, плетётся, словно тоже пьяное, и квартира вибрирует, дрожит одиночеством, словно огромные клубные динамики отбивают ритм тишины по барабанным перепонкам. Козуме не может ускорить время, но может приблизить момент встречи, спустившись на крыльцо. Да, там, на свежем воздухе, на ступеньках ждать Куроо будет не так трудно. Там он увидит издалека его машину. Там он встретится с ним быстрее. Кенма падает на дверь, потому что удержаться на ногах сложно, влажные ладони скользят по ручке. Свет в коридоре мигает — проклятая лампочка, надо самому её заменить. Хотя нет, надо воспользоваться благодатной почвой примирения и направить на-всё-готовность Куроо в нужное русло. Кенма преодолевает первый пролёт с сомнительным успехом. Приваливается к стене, сгружая на неё качающуюся реальность. Когда он делает следующий шаг, лампочка с треском гаснет, дважды мигая, и лестница взрывается темнотой, а следом за ней — болью.

***

— Вспомнил?.. — голос Куроо хриплый ото сна. Он поворачивает сначала голову — медленно, осторожно, словно всё тело его затекло от кошмара, заиндевело. В глазах растуманивается понимание, проглядывает волчья стая, готовая перегрызть сама себя, разорвать на ошмётки. Теперь Кенма знает, откуда она там взялась. Он сам её туда запустил. С лисьим заповедником не срослось, зато с волчьим, похоже, он прекрасно справился. — Ага. — Вообще всё? — Ага. — Что, мне собирать вещи и возвращаться к Бокуто? — Куроо шутит, но его глазам не смешно. Его улыбке не смешно. Всё его лицо застывает в неуверенной, натянутой маске, ожидающей вердикта, диагноза, приговора. — Ты так и не заменил лампочку, дебил, — Кенма щурится, обвиняюще тыча в Куроо пальцем, но этот детский жест плавно превращается во взрослое, тягучее касание. Пальцы разжимаются, ладонь разглаживается у Куроо на груди, скользит вверх, к сердцу. Кенма слышит его, взволнованное, гулкое, тяжело бьющееся в самый центр его ладони — туда, где сходятся линии-прожилки. — Я заменил. Просто там с проводкой что-то и… Кенма закатывает глаза. Рука его перемещается выше, оглаживает напряжённое плечо, касается мимолётно шеи и опускается на щёку. Куроо прикрывает глаза, дёрганно сглатывает. — Значит, замени проводку. — Ладно. — Дом, блять, если надо, перестрой по кирпичу, понял? — Да. — Я не собираюсь снова пересчитывать башкой ступеньки и забывать нас, так что… — Кенма. — Что? — Я понял, — говорит он. — Я всё сделаю. — Угу. Куроо целует его осторожно и виновато, и это так нелепо, что Кенма отвечает с нарочной грубостью, прижимается резко и сразу всем телом, кусает его зло, сжимает пальцы на вороте футболки. Рваными поцелуями, требовательным мычанием, смазанными касаниями он пробуждает Куроо, слой за слоем стягивает, как старую кожу, налипшую на их близость недосказанность. Когда он сказал, что всё вспомнил, он действительно имел в виду именно это. Он вспомнил опухшую челюсть и снежок, тающий в озябших пальцах. Вспомнил руки, сцепленные в кармане и окружённые мягкой подкладкой синей-синей куртки. Вспомнил перрон, осиротевший без поезда, уносящего Куроо прочь. Вспомнил тусклый свет телефона в те ночи, когда они засыпали, разговаривая по видеосвязи. Вспомнил дрожащий от волнения геймпад в руках, когда Куроо прижимался сзади, целуя в шею. Вспомнил, как они красили гостиную, и как ему это быстро наскучило, так что он просто лёг на пол и смотрел на Тецуро, не в силах поверить, что они и впрямь сделали это. Вспомнил, как предложил ему выйти замуж — так, между делом заговорив о налоговых льготах за ужином. Вспомнил, как завязывал ему галстук-бабочку и как позволял Куроо обмотать вторую вокруг его запястья. Вспомнил привычку Тецу засыпать на его коленях, когда пальцы путаются в волосах, а титры очередной серии сменяются новой заставкой, потому что будить его не хочется. Вспомнил, зачем нужен нижний ящик комода. Вспомнил, как Тецуро всегда задерживается в нём, когда входит, будто в самый первый раз. Вспомнил, как он прячет лицо в подушку, прикусывая наволочку, когда Кенма издевательски долго его растягивает. Вспомнил, как он любит утром целовать покрасневшие засосы. Вспомнил их дорожное приключение на новой машине. Вспомнил дикий пляж и нагретый капот под спиной. Вспомнил, как любит он кусать Тецу в плечо — просто так, от нечего делать. Вспомнил тридцать месяцев их любви, догоревших и вспыхнувших снова. И ещё тридцать месяцев. И тридцать сверху. Они целуются так долго, что замечают утро, лишь когда оно когтями Пудинга скребётся в двери и жалобно скулит. — Надо… — Куроо слегка отстраняется, но он всё ещё так близко, что Кенма может почувствовать его слова тёплым дыханием на губах, забывших о том, что ими, вообще-то, ещё и говорить можно. — Надо вывести его на прогулку. Запомни, на чём мы остановились. Скоро вернусь. Куроо поднимается, разминает затёкшую спину, одевается. Кенма смотрит на него молчаливо и так долго, что едва не упускает момент. — Подожди. Я с тобой. Тецуро улыбается и кивает. Они выходят из квартиры, сонные, взъерошенные, домашние, и слишком рано наступившее утро обнимает их свежестью. Солнце, обещающее к полудню раскалиться и растечься, пока лишь щадяще ложится теплом на плечи. Пудинг весело кружит между деревьями, растрясая скопившуюся за ночь энергию, рвёт зубами траву, катается на спине по засохшей грязи. Вот же дурачина… Кенма рассеянно поглаживает большим пальцем костяшки Куроо, и тот крепко сжимает его руку в своей. Смотрит глупо. Улыбается шкодливо. Кенма понимает: сейчас что-то ляпнет. — Ты, — тянет Куроо, раскачиваясь на носках. Ну вот. Что и требовалось доказать. — Ты влюбился в меня без памяти. Козуме поднимает вверх брови: очень, мол, собой доволен, да, Тецу? — Долго шутку готовил? — В больнице ещё придумал. Ждал момента. — Вот знаешь, я тут подумал, не спеши пока с проводкой. Может, мне повезёт навернуться снова и забыть этот жуткий панч. — О, отлично. Тогда я смогу пошутить так снова, и во второй раз это будет даже смешнее. — Не будет. — Да брось, хорошая же шутка. — Каждая твоя «хорошая шутка» сокращает мне год жизни. — Тогда странно, что ты ещё жив. — Сам удивляюсь. — Слушай, а если бы я всё забыл, ты бы что делал? — Сказал бы, что впервые тебя вижу, и свалил бы в Мексику. — И даже открытку бы мне не прислал? — Ну, может, разве что одну. — Надеюсь, самую хреновую. Знаешь, на заправках продаются с дурацкими видами и шрифтом из Paint. — Ага. С пальмами. — И какую гадость ты бы в ней написал? — Не знаю. Что-нибудь мерзкое и стрёмное. — Типа: «Я знаю, где ты живёшь»? — Типа: «Я люблю тебя, придурок». — Кенма. — Ну? — Я тоже тебя люблю.