Трудный возраст

За окном медленно падал снег. Уже третий день подряд без перерыва падал и падал снег. Казалось, что эта серо-белая картина навечно завладела всем миром, без права менять в ней какие-либо краски. Будто всю яркость снизили до минимума и оставили только контуры, очертания и силуэты. Как же это все сочеталось с моим гребаным настроением, не менявшимся с 25 декабря. Уже вечером того дня я вместе с Уизли и Альбусом уехала в Нору. Удивительно, но брат оказался единственным человеком, с которым хотелось говорить, несмотря на все то, что произошло между нами. Просто воспоминания и ощущения в тот день так притупились, что почти ничего не интересовало. И Ал, кажется, понял меня сполна. Мы вместе сели в Ночном Рыцаре, он приобнял меня, и я, положив голову ему на плечо, уснула мертвым сном. Чай в чашке почти остыл, а идти за новым не хотелось. В кухне постоянно торчали все, кто только мог. И дети, и родители, и бабушка с дедушкой. Моя комната была единственным местом, где я могла бы хоть чуть-чуть насладиться покоем. В свете настольной лампы на руке блеснул золотой браслет — подарок Малфоя. Малфой… Я вздохнула, силясь сдержать слезы. Я не привыкла скучать по кому-то. Все эти розовые сопли казались мне обычными прихотями маленьких капризных девочек, которые хотят обратить на себя внимание. «Ах, я так скучаю!» Нет, это нормально, скучать по семье, например. Я жутко скучала по Джеймсу в Хогвартсе. Скучала по бабушке с дедушкой и по родителям… Просто старалась не заострять на этом свое внимание так явственно и не сообщать об этом всем подряд. Моя семья, наверное, думает, что я вообще не способна на это чувство. Я не опровергаю этого. Но скучать по чужому человеку… мне казалось каким-то неестественным и неправильным. Я никогда раньше не испытывала никаких подобных чувств, хотя мы много путешествовали, я ездила по лагерям заграницу, у меня много знакомых в других странах, с некоторыми я даже переписываюсь. Но не скучаю. Совсем. А теперь я внезапно так ясно ясно осознала, что больше всего на свете хочу увидеть Малфоя, что впала в какой-то ступор. Настойчивые воспоминания о рождественской ночи сами лезли в голову, не давая нормально проводить каникулы и сосредоточиться на чуткой семейной атмосфере, которая тоже была очень «хороша». Я почти ощутимо чувствовала на себе косые взгляды кузенов, почти слышала их удивленные и презрительные мысли в свой адрес, почти готова была закричать от того, что просто хотела, чтобы меня поняли. Но, видимо, я делаю для этого недостаточно усилий. Или они просто не хотят принять меня такой, какая я есть. Из-за неиссякаемого самолюбия мне нестерпимо хочется склониться ко второму варианту. Я опустила взгляд на свои руки, ловко переплетавшие очередную фенечку. Из-за постоянного душевного напряжения хотелось чем-то занять себя. Но как только я брала карандаш и альбом, рука сама вычерчивала Малфоевский профиль. А это приносило боль. Глаза снова защипало, и я поспешила подумать о чем-то другом. Не хотелось плакать, как пятилетняя девочка, оставленная без мамы. Кстати о маме. Стоило только о ней подумать, как дверь скрипнула, будто по волшебству и в проеме показалась вся ее стройная спортивная фигура. На младших курсах я часто говорила с мамой по душам, писала письма чуть ли не каждый день. Хотелось постоянно слышать ее голос или хотя бы читать строки, написанные ею. Мне казалось, что никто не поймет меня лучше, чем мама. Но ее поступок летом перечеркнул все то, что я так берегла и чем так дорожила. Я не давала повода следить за мной, но она начала это делать. Будто не доверяла мне. Будто подозревала меня в чем-то грязном и отвратительном. Сама она не пыталась объяснить свой поступок, я перестала спрашивать. Пусть мы и помирились, горький осадок все равно сквозил в каждом нашем разговоре. — Лили, можно? На ней был длинный и изящный шелковый халат, смотревшийся скорее, как что-то вечернее, а не как просто домашняя накидка. Длинные рыжие волосы ровным и послушным водопадом лежали на плечах и свободно падали за спину. Карие глаза внимательно изучали меня, а на губах притаилась ласковая улыбка. Если присмотреться, то можно было разглядеть первые почти незаметные морщинки в уголках ее прекрасных тонких губ. Для меня не существовало женщины красивее, чем мама. Даже Флер со всеми ее вейловскими чарами не могла затмить в моих глазах яркую и любимую внешность матери. Почему-то я не смогла не улыбнуться. Чуть-чуть. — Проходи. А еще у нее была удивительно плавная походка. Когда она еще была членом Холидейских Гарпий, я была совсем маленькой, но удивительно хорошо помнила всех остальных игроков. Эти девушки были высокими и в большинстве своем красивыми, но их всех отличала какая-то резкость в жестах. Будто бы даже на земле они играли. Будто бы всегда были напряжены, готовы в любой момент схватить квоффл, отбить бланджер или поймать снитч. От мамы же сквозило спокойствием и плавностью. Сколько я себя помнила. Она бесшумно затворила за собой дверь, прошла в комнату и села на кровати рядом со мной, немного тоскливо оглядев обстановку. — В детстве, когда твоя бабушка приходила укладывать меня спать, она садилась вот на этот стул у окна. И читала мне сказки Барда Биддля. Пока я не выучила их наизусть… — она усмехнулась, прикрыв глаза, а потом снова взглянула на меня. — Не хочешь поговорить? — О чем? — тут же спросила я, завязывая следующий узел в ряду переплетенных ниток. Почему-то, на смену легкой грусти, навеянной ее видом, тут же пришло раздражение и враждебность, похожая на ту, что я ощущала летом. Хотя, наверное, хотелось бы поговорить с ней. Вот только, смогу ли… Мама пожала плечами и заправила мне за ухо выбившуюся черную прядь волос. Снова улыбнулась. — О чем хочешь. Мы ведь не виделись так долго… — Всего четыре месяца. Это не долго, — я пожала плечами. В маминых глазах мелькнула грусть. Я ранила ее своим холодным отчуждением, это было понятно сразу. Но, почему-то совесть меня за это не ела. И мамина грустная улыбка меня больше не трогала. В душу пробралось какое-то ожесточение, не дающее нормально мыслить. Казалось, что я выставила непроницаемый барьер между мной и всем остальным миром, преимущественно Гриффиндорским миром. И этот барьер слишком толст и прочен, чтобы пробить его одной только улыбкой и предложением о разговоре. Мама предприняла еще попытку: — Мы очень рады, что вы с Альбусом помирились. Я только снова пожала плечами. Говорить об этом хотелось меньше всего. Ворошить прошлое, с которым я только только рассталась… Нет, спасибо. Я вздохнула. Ладно, она шаг — я шаг. Надо же, чтобы все было по-честному. — Спасибо вам за метлу. И за перчатки на Рождество. Они… классные. — Не за что, Лили. Мама улыбнулась, чуть наклонилась, поцеловала меня в лоб, провела рукой по волосам. Она всегда делала это перед тем, как уйти из моей комнаты. Наверное, она как обычно, поняла мое настроение. Только, почему-то в этот раз, ее ласка подействовала на меня, будто дементор. В голове всплыло лето, искаженное злостью мамино лицо, коробочка презервативов в ее руке, сухое прощание на перроне, пачки сигарет, дикий взгляд Альбуса, унизительная и позорная пощечина… Но слез не было. Все это так и осталось во мне, продолжая грызть нутро. — Спокойной ночи, Лили. — Спокойной ночи, мама. И только поздно поздно ночью, когда в комнате в спальне дяди Джорджа и Анджи, ложившихся позже всех, потух свет, я накрылась одеялом с головой, сжалась в комочек и заплакала. * * * — Пароль? — Элодиум. — Верно. Портрет полной дамы с еле слышным скрипом уехал наверх, освобождая проход в стене. Меньше всего мне хотелось сюда возвращаться, но, почему-то, в мире все происходит не так, как мы хотим. Прискорбно, не так ли? Ладно, жалеть себя буду позже. Нечего сейчас этим заниматься. Гостиная была полна народу. До отказа. Мы были последними, кто возвращался, уже завтра начинались занятия, большинство учеников вернулось вчера или еще раньше. Кто-то вообще не уезжал. Послышались приветствия, поздравления с прошедшими праздниками, дежурные расспросы о каникулах и тому подобные обычные штуки, но спустя буквально несколько секунд, толпа громко захлопала в ладоши и закричала. Я обернулась и обомлела. Лучше бы не оборачивалась, серьезно. Потому что лучше бы никогда не видела то, что увидела. А именно то, что Роджер Вуд страстно целовался с Доминик Уизли посреди гостиной. Я не знала, что почувствовала. Не ревность точно. И даже не обиду. Скорее, разочарование. Потому что мстить мне таким примитивным способом явно ему не подобало. Тем более, мстить мне с той, кого он считал отъявленной дурой. Я просто стояла и смотрела на них, пытаясь понять, почему он решил так поступить, и главное, когда это он успел завязать с Доминик такие теплые, даже горячие отношения. Неужели, в Рождественскую ночь? А вслед за этой мыслью потянулась другая. Ведь и мы с Артуром в Рождественскую ночь не книжки читали. Стало почему-то смешно и немного грустно. — Что-то не так, Лили? Я моргнула, не сразу сообразив, что вопрос предназначался мне. И что вопрос был с сарказмом. И что вопрос шел от «дорогой» кузины. Она улыбалась. Сладко, я бы даже сказала, приторно. И ядовито. Удивительное сочетание. Но в ее глазах я углядела другое. Страх. Хотя, чего это ей меня бояться? Но страх был не только на ее лице. Страх был на лице Роджера, и на лице других Уизли, и некоторых студентов… Я перевела взгляд на зеркало на стене и поняла. На губах моих расползлась чудовищная жестокая усмешка. Глаза были холодны, как лед. Черные волосы, аккуратно лежащие на плечах, дополняли образ злой ведьмы. Второй раз напускаю на себя это сравнение. Я пожала плечами и взглянула на Вуда. Я понимала, что не должна теперь сокрушаться и злиться на него. Я его обидела, он попытался отплатить мне тем же. Вот только, не получилось. Зря старался. А теперь ему придется еще и Доминик терпеть подле себя. А когда он бросит ее, а он обязательно это сделает, то Доминик будет плохо. И вот тогда, несмотря на то, что я не питаю ни капельки теплых чувств к кузине, я отплачу ему за нее. Потому что использовать людей ради мести — это гадко и унизительно. — Нет, Ник. Все хорошо. Удивительно спокойно получилось у меня это сказать. Так же спокойно у меня получилось улыбнуться, откинуть волосы назад, леветировать чемодан и подняться к нам в спальню, пожелав всем остальным спокойной ночи. Но в спальне меня ждал еще один сюрприз. Роксана. Рыдала навзрыд, свернувшись комочком на своей кровати. Рядом сидела Алиса Лонгботтом, гладила ее по плечу и молчала. Видимо, они не слышали, как я вошла. Из всех моих кузенов я была действительно близка только с Розой. С ней получилось сойтись как-то просто и без помех, наверное, потому что наши родители лучшие друзья. С остальными сестрами у меня как-то не сложилось, но одно время, когда Роксана была в ссоре с Ник на третьем курсе, мы начали общаться более тесно. Рокс мне нравилась. Нравилась своею простотой и скромностью, ненавязчивостью, кротостью, прилежностью во всем, что делала. Нельзя сказать, что мы стали хорошими подругами, но как-то сблизило нас то время. Признаюсь, когда они с Ник помирились, я даже чувствовала себя несколько брошенной. Но я никогда не видела, чтобы Рокс плакала. Наверное, внутренняя сила ее родителей, мужественно переживших смерть дяди Фреда, передалась и нашей милой Рокси. Но со временем любая сила начинает иссякать. — Что случилось? — спросила я шепотом у Алисы, присев рядом. Но она лишь удивленно пожала плечами и вздохнула: — Не говорит. Попробуй, может, тебе скажет. Я пойду, поищу у кого-нибудь умиротворяющий бальзам. Когда дверь за ней закрылась, я почувствовала себя какой-то совсем беспомощной. Ну не было у меня опыта в успокаивании людей. Единственная, кого мне доводилось успокаивать, была Александра. Но все, что я смогла тогда, это пригласить ее на мини-девичник. С Рокс так не пройдет. Не тот человек. Я мягко, но настойчиво тронула ее за плечо, заставляя посмотреть на меня. — Что произошло, Рокс? Тогда мне казалось, что в ней проснулся маленький ребенок. Которого она просто закрыла в себе слишком рано и который не успел вырасти вместе с ней. Который не успел испытать обиду и первое предательство. Оказалось все до смешного просто и даже как-то прозаично. Как и многие другие, Роксана была влюблена в Роджера. Я не знаю, почему она сказала это именно мне. Наверно, потому что я с Вудом уже рассталась, да это в общем-то и не важно. Вся соль была в том, что Доминик об этом знала. Знала и пренебрегла этим, хотя самой ей Вуд был абсолютно не нужен. В этом я была абсолютно уверена и Роксана тоже. Поэтому она и рассказала ей. Она была уверена в подруге и в сестре. А вон оно как оказалось. Спать мы легли в тот вечер поздно. Доминик вообще в спальню не явилась, и мне казалось, что я знала, где она теперь будет проводить ночи, догадаться не трудно было. Но, дабы не заострять на этом внимание и без того расклеенной Роксаны, я не говорила об этом. — Вуд кретин и эгоист. Он того не стоит. Он сделал это назло мне, вот только меня это совсем не тронуло, а ему это выйдет боком. Потому что он не сможет долго терпеть Ник подле себя и обязательно бросит ее. Может быть, даже через пару недель. Так что поверь мне, это последний человек, в которого стоит влюбляться и из-за которого стоит лить слезы. А о нашей дорогой кузине и говорить нечего. Рокс, просто постарайся налечь на учебу и отвлечься. Потому что иначе ты пропадешь во всем этом. Поверь, я знаю. Да, я знала. Потому что когда я произносила эту проникновенную речь, обнимая сжавшуюся в комочек сестру, я думала о Малфое и о том, что если сейчас я не забуду все то, что произошло в Рождество, я точно скачусь в одну большую пропасть. А потом произошло то, чего я так долго ждала и чего так опасалась. Рокс немного успокоилась и спросила: — Ты теперь… с Малфоем? Даже трудно сказать, что хуже всего. Я тихо рассмеялась, вспоминая то Рождественское утро. Тогда меня встречали только кузены, уже готовые отъезжать к бабушке с дедушкой. Глаза их распахнулись, едва они заметили на мне мантию с чужого Слизеринского плеча. Второкурсник Луи, родной брат Доминик, тут же наклонился к Люси, и шепнул ей что-то, а потом презрительно хмыкнул. Казалось, что им нечего было сказать мне. Потому что они уже не знали, чего ждать от меня. Наконец, Хьюго прокашлялся и подошел ближе: — Мы едем в Нору. Соберись быстрее, пожалуйста, мы итак долго тебя ждали. — Ладно, — на том и кончилось все. За каникулы я не сказала им ни слова. Если и разговаривала, то только с Альбусом и Джеймсом. Хотя, и с ними по минимуму. В это Рождество они оба нашли приют друг в друге. Я поняла это, когда в одну прекрасную ночь застала их мирно напивающимися в их спальне. Джеймс тушил сигарету и говорил что-то про Шейлу Бутствоуд заплетающимся языком. Уложить их спать и не перебудить дом удалось с трудом. — Нет, я не с Малфоем. Кто бы и что там не сплетничал, не верь этому. Лучше спрашивай у меня лично, если интересно. Тебе я не совру, обещаю. Роксана улыбнулась и, вдруг, обняла меня. Так крепко и так тепло, как никто. — Рассчитывай на меня, Лили. И почему-то в тот миг я поняла, что все в этом мире не так уж и плохо, как могло бы показаться на первый взгляд. * * * — Никуда не годится! Еще раз! Все по местам! — Вуд, ты охренел? Ночь на дворе и мороз лютый! — Если ты не хочешь победы, Дикенс, то в команде тебе делать нечего. Я шмыгнула покрасневшим от холода носом и поплотнее приладила на шее мягкий теплый шарф. Тишина над полем стояла мертвая, казалось, что весь мир замер, наблюдая за беспощадной и жестокой тренировкой гриффиндорской команды по квиддичу. Аннетта Лемонс, маленькая и хрупкая, но удивительно быстрая четверокурсница-ловец, крепко сжимала руками древко метлы и поджимала тонкие посиневшие губы. На щеках у нее уже давно играл нездоровый румянец, вот только Вуд, слишком увлеченный своим превосходством в роли мудрого капитана, кажется, позабыл, что в первую очередь капитан думает о команде, а не о победе. Я вздохнула, пытаясь побороть приступ подлетевшей к сердцу ярости, и как можно спокойнее постаралась сказать: — Роджер, Чарли прав. Надо закругляться, все замерзли, включая тебя. Неужели будет лучше, если команда свалится с простудой накануне матча? — Поттер… — он гневно раздувал ноздри, меря меня ненавидящим взглядом. Явно собирался сказать что-то колкое и неприятное, но в этот момент Аннетта оглушительно чихнула, пошатнулась на метле и, наверное, упала бы, если бы Макс — вратарь, не поддержал бы ее. Это стало последней каплей. — Я провожу тебя до крыла, Нетт. Идем. Последнее, что я слышала от Роджера себе вслед: — Ладно. Расходимся. На душе скребли кошки. Царапались когтями до крови, пытаясь, будто, растерзать все то немногое, что там осталось. Оставив Лемонс в крыле, невольно я захотела остаться там сама. Лечь в теплую кровать, выпить какую-нибудь горькую и невкусную настойку Мадам Помфри, забыться тяжелым сном недели на три… Ни о чем не думать. Ничего не вспоминать. Ни с кем не говорить. Никого не видеть. Ничего не чувствовать. — Привет, Поттер. Я обернулась, взглянула на говорившего. Все тело, будто током пронзило. Казалось бы, чего уж теперь сокрушаться, но я сокрушалась. Потому что не сокрушаться в данной ситуации казалось более глупым. Ну, к примеру, зачем я поперлась в серпентарий на Рождество? Или зачем я пила текилу с Малфоем? Или зачем потом ушла с ним гулять? Зачем уехала, не пожелав даже счастливого Рождества? Как-то неприлично, наверно, получилось. Немного смешно, комично. Глупо. И грустно. А этот белобрысый засранец улыбался, как ни в чем не бывало. В душе затаилась жгучая обида. А все потому, что все эти дни я места себе не находила. Ведь, Малфои не вернулись в школу к началу занятий. Одиннадцатого января первым стояло зельеварение. Все утро прошло в напряжении. Как вести себя, когда его увижу? Что говорить? Улыбнуться? Спросить, как провел каникулы? Что сделать? Но, зайдя в класс, я не увидела бросающегося обыкновенно в глаза светлого пятна. Александра и Эрнест сидели на последней парте и тихо перешептывались о чем-то, не замечая, как я вошла. Или делая вид, что не замечают. В любом случае, одно я поняла точно. Артура не было в Хогвартсе. Альбус часто разливался насчет того, что Скорпиус всегда приезжает позже положенного. Мол, его родители ему разрешают немного пропустить, потому что считают, что он сам вправе решать, как поступать. Но обычно это «позже» не растягивалось более, чем на пару дней. Когда я не увидела Артура в третий день занятий, в желудке что-то неприятно перевернулось, а к горлу поступил ком. Как глупо было бы думать, что только одно его присутствие в этой гребаной школе дает мне что-то, похожее на желание здесь находиться. На пятый день я не могла уснуть всю ночь. На седьмой — написала письмо. Которое через час разорвала и сожгла, так и не отправив. Времени переговорить с Нотт и Розье внезапно просто не оставалось, потому что так, как нас начали нагружать уроками после праздников, нас еще не нагружали никогда. И в каком-то смысле это было хорошо, потому что за вечными домашними заданиями и квиддичными тренировками я о нем не думала. Не вспоминала тот злополучный рождественский вечер и все, что произошло после, не жгла себя глупыми и сопливыми мыслями. Я даже курить перестала. А теперь он снова здесь. Смотрит на меня, как на маленькую девочку. Так ласково и хитро. — Привет, — прошептала я, посмотрев на него. Он улыбнулся чуть шире, внимательно оглядел меня, подошел ближе. В глазах плясали чертята напополам с лукавой усмешкой. Казалось, что даже его волосы смеются надо мной. А потом он сделал то, за что я готова была его убить ко всем чертям. Приложил руку к моему лбу, вздохнул и поцеловал меня в щеку: — У тебя жар. Не думаю, что стоит сегодня возвращаться в спальни. — Переживу, спасибо. Я отстранилась от него, но не отводила взгляда. Какое-то время мы просто смотрели друг другу в глаза, будто пытались мысли прочитать. А потом он передернул плечами и хмыкнул: — Давай провожу. Я правда очень хотела отказать. Нет, серьезно. Я сразу решила сказать: «Нет, иди к черту, мелкий засранец. И мантию я тебе твою не отдам, даже не мечтай» Но, вот удивительно, как только я открыла рот, оттуда вылетела совершенно другая фраза: — Давай. И только когда он забрал у меня метлу и взял меня за руку, я поняла, что согласилась и что теперь надо бы идти. Быть такой заторможенной просто невыносимо, надо с этим что-то делать. Несколько секунд мы шли молча. Потом он спросил: — Как провела каникулы? Дурацкий вопрос, от которого я надеялась уйти. Хотя, первый вопрос, который можно и, наверное, нужно задать друг другу при встрече. Я усмехнулась. Глупо: — Нормально. А ты? Почему так поздно приехал? — Мы были во Франции у прабабки. Жутко было, честно говоря. Я никогда так не хотел домой. Он мягко взглянул на меня, и мы оба невольно рассмеялись. В тот момент я почувствовала, как что-то во мне оттаивает, как в мои холодные и одинокие чувства просачивается тепло далекого солнечного света. Будто на миг в мире наступило лето. Я улыбнулась, но больше ничего не сказала, боясь сморозить глупость. Итак в последнее время много лишнего и говорю и думаю. Он продолжил сам: — Нравится мантия? Тихий смешок. Будто он знает все мои мысли и воспринимает меня, как маленькую и глупую. Стало даже как-то неловко. Когда я в последний раз чувствовала себя так неуверенно? Да что, черт возьми, он со мной творит? Какой-то Малфой! Какой-то слизеринский засранец! Лили Поттер ему ничем не обязана! Так то! — Да, нравится. Можешь с ней попрощаться. Я дерзко улыбнулась, взглянув на него, и тряхнула головой, откидывая со лба выбившиеся из хвоста пряди волос. Артур рассмеялся, но, вдруг, притянул меня к себе, обдав горячим дыханием щеку. — А я скучал. А ты даже не попрощалась. Обидно, знаешь ли. Я замерла. Я никогда не думала о том, как же это все выглядело со стороны Малфоя. Взбалмошная и истеричная гриффиндорка, которая хочет быть так непохожа на свою семью. Которая напивается в его компании, целуется с ним в его спальне. Которая обижается на него из-за того, что он отказался трахнуть ее. Которая потом, согласившись пойти с ним гулять, тащит его на каток, и которая потом откровенно говорит ему, что ненавидела его раньше. А теперь перестала. С которой он засыпает в обнимку в Рождественскую ночь и которая, не оставив даже записки или какого-либо другого знала, исчезает следующим утром. Наверное, вряд ли кто такую вытерпит. Не удивительно, что он не написал мне на каникулах. И не удивительно, что я ему не писала. Мы просто слегка охренели друг от друга. Я несмело положила руку ему на плечо. Я не знала, чего от него ждать, как вести себя с ним, что делать… — Прости. — Пойдем в Хогсмид на выходных? Вдвоем. Он внимательно посмотрел на меня, чуть нахмурился, будто знал, что творится в моих неспокойных мыслях и чувствовал себя виноватым в том, что у меня мозги не на месте. Было как-то странно осознавать то, что все начало действительно налаживаться. Что все эти переживания улеглись в душе ровными паркетными досками, закрепленными крепежами у стен и придавленными сверху уютными пузатыми креслами. Полная дама ухмылялась, глядя на нас со своего портрета. Я отстранилась, прошептала ей пароль. И уже заходя в гостиную, кивнула: — Да. Пойдем. * * * Но я ошиблась, когда думала, что все кончено и что черная полоса в моей жизни завершилась, уступив место более светлым оттенкам. Потому что в моей комнате меня ждал сюрприз. Едва я вошла, в глаза тут же бросилась картина: все в моей тумбочке было перевернуто вверх дном, простыни сорваны, растерзанная подушка все еще выплевывала из себя по перышку, чемодан был открыт, вся одежда, выброшенная из шкафа, валялась на полу по разным углам комнаты. А посреди всего этого бардака, будто обезумевшая, стояла Доминик и с каким-то остервенением вскрывала конверты, которые держала в руках. На одном из них я узнала мамин почерк. В голове щелкнуло. Ярость заполонила меня до краев. Казалось, что я даже на Альбуса не была так зла, как зла была сейчас на Доминик. — Экспеллиармус! — Протего! Она явно была готова к моему приходу. Даже палочку в руке держала. И не думала скрываться. — Дрянь, — прошипела я, глядя на нее. Она ядовито улыбалась. Слишком ядовито и слишком безумно. Даже для нее. — Ты же понимаешь, что я все равно найду их. Я найду эти письма, Лили. Даже если понадобиться весь Хогвартс верх дном перевернуть. — Какие письма, что ты несешь?! — закричала я, стремительно подойдя к ней и выбрасывая вперед руку, чтобы выхватить конверты с дорогими сердцу листками. Но она проворно увернулась и отошла на шаг. — Не строй из себя дуру! Письма от Роджера! Я знаю, что он писал тебе на каникулах! Что он все еще чувствует к тебе что-то! Я не хочу, чтобы меня обманывали! По ее щекам потекли слезы, тушь размазалась, волосы растрепались, а глаза загорелись каким-то хищным желтоватым огоньком. Вспомнив строки в учебниках о том, что гены вейл могут проявляться с очень неблагоприятными последствиями, я вздохнула, попытавшись, как можно спокойнее произнести: — Нет никаких писем, Доминик! Мы с Вудом в огромной ссоре и вообще почти не разговариваем! Почему ты просто не можешь поговорить об этом с ним, если тебя это так колышет? — Ты врешь мне! Я знаю, что врешь! Ты, шлюха слизеринская! Думаешь, мы не знаем, где ты на Рождество была? Да об этом все говорят! Ты предала нас, меня предала, семью предала, всех предала! — Да перестань ты, в конце концов, опомнись! Успокойся! А потом я почувствовала, как заклинание вспышкой обожгло щеку. На глаза навернулись слезы. На миг показалось, что я вернулась в тот день, когда поссорилась с Альбусом. Чувство жгучей обиды захлестнуло с головой. Даже говорить больше ничего не хотелось. — Отдай мои письма от родителей, — прошептала я тихо, протянув руку, будто за милостыней. Почему-то в тот момент я больше захотела умереть сама, чем убить ее. Хотя, кто знает, потому что когда она издевательски улыбнулась, я не выдержала, схватила ее за плечи и со всей силы толкнула к стене. Доминик ударилась головой, позабыла о конвертах и осела на пол, тихонько охнув. На миг я решила, что все-таки убила ее, но какая-то часть здравого рассудка настативала на том, чтобы просто собрать вещи и уйти. В конце концов, даже если я ее убила, теперь уже поздно что-либо менять. Вряд ли я могла тогда трезво мыслить. Я смутно помню, как бросала в чемодан вещи, со скоростью света опустошала собственную тумбочку, как бережно и быстро подбирала с пола рассыпавшиеся листки с любимыми почерками родных, складывала их шкатулку и упаковывала все это заклинанием. А Доминик все так же сидела на полу, обхватив голову руками и тихо плакала. Я смутно помню, как фурией вылетела из гостиной под общими удивленными взглядами, как шла по коридорам, совершенно не боясь быть обнаруженной, как ноги сами несли меня туда, куда я больше думала уже не возвращаться. Я смутно помню, как сжалась в комочек у стены-двери, ведущей в гостиную Слизерина, как кусала губы и повторяла одно единственное слово: — Ненавижу, ненавижу, ненавижу… Но я никогда не забуду теплых и ласковых рук Александры Нотт, ее тихого успокаивающего голоса, ее маленькой уютной комнаты и ее большой мягкой кровати. Я никогда не забуду того, как люди, считавшиеся на протяжении многих лет гриффиндорскими врагами, помогли гриффиндорке, которую бросили в самый нужный момент ее «храбрые и благородные» друзья с факультета львов.