Золотой буйвол

      Сонная я уже пять минут начищала грязную сковородку, следя за тем, чтобы чайник как можно медленнее закипал. Тревога о том, что в любой момент Михаил может спуститься и продолжить допрос о моем прошлом, не оставляла меня: я постоянно смотрела на входную дубовую дверь, буквально сквозь Франческо, который, надо полагать, только из чувства такта с опущенной головой внимательно осматривал каждую протертую насухо чашку, а я видела, как над посудой смешно подрагивали его усы и бородка.       Улучив секундочку, пока дворецкий составлял сервизы в шкафчик, я осмотрела свою шею в отражении маленького зеркала, висящего у той самой входной двери: краска нанесенной татуировки слегка стёрлась, сквозь нее все отчётливее проглядывались шрамы, а глаза неровно пульсировали золото-голубым цветом. Ужасно! Скорее всего, такими они были и в комнате! А если нет, то он и без этого сразу поймет, что со мной что-то не так…       Хотя я так быстро убежала, что не заподозрить что-то было бы странно, только Люцифер, сильно занятый своей персоной, не заметил бы изменений. А теперь ещё нужно как-то сбежать к себе домой, найти Люцифера, дать ему подзатыльник и торжественно объявить, что я взялась за разборку его дела. Святоше Смерти спасибо, однако, пускай скажет, а то привык жить на всем готовом. — Вы так ловко обращаетесь с посудой, словно вовсе и не подопечный Михаила, — я недоуменно посмотрела в зеленые глаза напротив, которые с нескрываемым любопытством следили за моими монотонными движениями.       Сначала я не могла связать его слова в цельную мысль, но позже рассмеялась, помотав головой: — Я фактически не совсем его подопечный, если быть совсем честным. У меня простой ангел-хранитель, а я сама из простой семьи, если не сказать, что из бедной, которой, кстати, посчастливилось получить грант на мое обучение в Америке. А с Михаилом я познакомилась всего пять лет назад.       Бокалы Франческо стали натираться быстрее, будто силой его удивления. — Я порой ужасно бестактный, но как же… — он не знал, как закончить вопрос. — Я же когда-то встречалась с Люцифером, расставание с ним было довольно…громким, и все разрешилось благодаря Михаилу, и вот мы уже пять лет как дружим.       Дворецкий многозначительно на меня посмотрел с каким-то одобрением и продолжил более спокойно натирать уже следующий сервиз, и, когда гвоздики его глаз перестали держать мою улыбку, она благополучно сползла изгибом вниз на дно сковородки. — Столько посуды…я думала, что здесь живёте только вы с Михаилом, да и дом пустой, почему же столько посуды грязной? Она ещё и не убавляется как будто… — Оу, вы же не знаете: сеньор Михаил устроил здесь пансион для ближайшего загородного сиротского приюта, сам он учит здешних беспризорных детей, потому что прошлые содержатели решили, что законы на них не распространяются. Дети только сегодня уехали на каникулы.       Я взяла последнюю грязную кастрюлю, выключив чайник, чтобы он так и не просвистел, и заметила краем глаза добродушную ухмылку Франческо, которая говорила мне о моем слишком большом пристрастии к самой грязной посуде на свете. Ещё и не за такое возьмёшься, когда не хочешь говорить с кем-то.

***

— А на кого Вы учитесь здесь, сеньора? — Я планирую быть учителем, точнее учителем изобразительного искусства, ведь писательство — всего лишь хобби, которым я дразню Люцифера…но этим особо не заработаешь. — О, прекрасная профессия…хотя заработок не особо высокий, хочу предупредить.  — В моем положении стабильная зарплата очень важна, размер же зависит от места работы, — вслух подумала я грустно, уставив взгляд в дверь, и ещё долго ощущала, как Франческо пристально на меня смотрит. — Вы так часто его вспоминаете. — Кого? — выйдя из своих мыслей, я отвела в очередной раз взгляд от двери на Франческо. — Люцифера.       Это имя заставило нахмуриться, мрачно потупив глаза в кастрюлю, я уловила еле заметный серый цвет собственных глаз и пришла к единственному выводу: — Это не столь важно, честно. — Если бы было неважно, Вы бы не вспоминали о нем, простите.       Я грустно кивнула, думая о том, каким образом именно этот падший упал исключительно на меня, не мог, что ли, промахнуться? — Подождите, Франческо, — меня вдруг осенило до того, что я чуть не выронила посуду, — Вы сказали, что хотели следовать своей мечте, я чуть не упустила это из нашего разговора… — Оу, это странная история, — моя пытливость заставила его взглядом как бы проверить, можно ли мне доверить такую историю или нет, и, видимо, удовлетворившись, он начал рассказывать: — я живу в Америке достаточно давно, сеньора Бейкер, но до этого проживал на юге Италии. Был, как ни банально, учителем итальянского, но, увы, семья ответила, что искусство не прокормит их, и… — Простите, пожалуйста, что я такая невнимательная, но кем Вы хотели стать? — Как Вы, учителем и художником, — тут я постыдилась, что называла его дворецким, — не переживайте, сеньора, о вашей рассеянности, я понимаю, что день весьма был тяжек для Вас, — и снова его взгляд погрузился куда-то вглубь.— Я-то хотел стать художником, но, оказалось, что искусство не прокормит семью, и… — он потер глаза, — я испугался, поверите ли? — и сочувственно засмеялся, словно извиняясь сейчас перед собой, глядя в зеркало.       Мои руки дрогнули от подступившей боли, и посуда упала мне прямо на ногу, но я уговорила Франческо, не утешая меня, продолжить: — Но я не жалуюсь на свою жизнь, нет, сеньора, быть учителем итальянского мне нравилось, а знаете, что больше всего нравилось? Общение с детьми; да-а-а, вдохновляло, как они добиваются успехов на моих глазах, как мы вместе находим смыслы итальянских слов и правил… О, Вы ни за что не променяете это, сеньора, если ощутите хоть раз! — его глаза сияли так, словно он представлял себя вновь в окружении тех детей, в той школе где-то на юге Италии, но тут он ловко составил еще кучу грязных тарелок в мойку и загрузил их водой. — Болит нога, сеньора? — Уже лучше, спасибо… Франческо, могу ли я узнать, как Вы стали смотрителем, да еще и в чужой стране, если у Вас есть образование и стаж? — Я вынужден был уехать, старшая в нашей семье умерла, моя бабушка… — далее он говорил почти как будто нехотя, — и раньше все было и без того не совсем спокойно, но завещание заставило всех озвереть… Мне пришлось уйти, потому что иначе меня, скорее всего, убили бы из-за наследства, ведь она все завещала мне, но я отказался, и после жил перебивками, то там, то сям, а потом и вовсе лишился работы. Несколько месяцев я безуспешно искал место и уже почти отчаялся, когда начал жить впроголодь, — он показал из-под широкого рукава тончающую почти костяную жилистую кисть, — Вы сейчас можете осудить меня, счесть сумасшедшим, но, по совету друзей, я отправился без денег в Америку, тут один из них обещал мне место, отправился, не заплатив ни гроша за переезд, но…после я не мог выйти на связь с этим «другом», и буквально на вокзале я встретил Михаила, он в день нашей встречи пообещал помочь!       Далее смотритель ушел в какой-то восторг, он рассказывал еще некоторое время о том, как им удалось оборудовать школу, достать необходимые документы и подготовить рекламу, размахивал руками, всплескивал полотенцем, делая из него фейерверк. И его восторг, пропитанный болью, вызывал еще больше царапин на моих руках, отчего я хотела его прервать, но не могла. — Кстати, он уберег меня от тюрьмы, оплатив мои беззаконные разъезды, и пообещал полиции, что даст работу и присмотрит за мной, у него уже тогда в ФБР была хорошая репутация и много успешно раскрытых дел, отчего ему и поверили и оставили меня. Он действительно дал мне работу, даже позволил жить здесь, представляете! Тому, кого бы любой другой счел за обычного проходимца и вора! А взамен попросил только об одном: более не нарушать закон — за что я ему и благодарен и не нарушаю. Господи, Святая Мария, хотя мне так стыдно, что ему пришлось потратить очень много денег на меня! — Тебе нечего стыдиться, Франческо, — неожиданно вошел Михаил, — я это сделал по собственному желанию, и ты мне ничего не должен, — он на секунду смутился, почувствовав, видимо, что никто не ожидал его прихода, — я случайно услышал конец вашего разговора, простите, что помешал… — Dio, signore, non hai niente di cui scusarti! Oggi è una giornata così dura, sei molto pallida, forse dovresti riposare? — протараторил на итальянском Франческо, снова вытянувшись в струну, с благоговением подойдя ближе к архангелу. — No, sono a posto, — архистратиг потер переносицу, — grazie Francesco, ti sostituisco, oggi hai lavorato molto duramente e mi hai aiutato a vestire i bambini.       Я ничего не могла понять из их разговора, отчего чувствовала себя невероятно тупой и стыдилась сейчас своей глупости. И смогла понять только то, что после этих слов Михаила Франческо запротестовал, что-то еще очень быстро и мелодично говорил, но после фразы: «Per favore, devo parlare con lei», — немного поколебавшись, повернулся к растерянной мне, и, краснея, отдал фартук Михаилу. — Он всегда говорит на итальянском, когда сильно волнуется, — пояснил Михаил и после надолго замолчал, составляя остатки посуды в шкафчики.       Я же делала вид, что до сих пор занята одной посудиной, а сама думала над историей Франческо, которая заставила повторно мои руки дрожать, но я удержала кастрюлю на этот раз и стала мыть посуду в раковине.       Царапины болели все сильнее, и не замечать их уже не получалось, но и показать их вот так Михаилу я не могла, как и свои глаза… Печальная история словно наполнила дом не только теплом, но и жизнью, которую я не ощущала с того самого момента, как вошла сюда, хотя тогда мне казалось, что все дело в появлении Смерти, однако, это чувство длилось, пока разговорчивый Франческо не решился раскрыть все карты. — Что? — Думаю, что эта тарелка уже чистая, — смеясь, заметил Михаил, указывая на диск у меня в руках. — Ахах, да, точно, я…как-то устала за этот день, — Михаил забрал ее у меня из рук и поставил на уже вычищенную им плиту.       Все было выметено, и я даже не заметила, как он вынес большие мешки с мусором, а остатки посуды составлены. Словом, он сделал все сам. — Кто бы мог подумать, что архангел Михаил — мастер уборки. — Отец всегда говорит…что это? — Твой Отец всегда говорит: «Что это»? — засмеялась я и только сейчас до меня дошло, что я подняла рукава слишком высоко, и зажмурилась, прошептав на выдохе: — Блять… — Алекс, откуда у тебя порезы?! — он испуганно схватил меня за руки, неосознанно сжав их. — Бейкер! — его крик стал гулким, невольно заставил проявиться еще больше царапин, я сжалась, начав задыхаться от неожиданного и необъяснимого для меня приступа паники, отчего архистратиг отступил назад, отпустив мои руки. — Прости, прости, я…я не хотел… — и принялся что-то судорожно искать в шкафчиках, — мне надо быть сдержанней. — Ты не виноват, это я ужасно чувствительный… — Не слишком, — он на секунду остановился, но тут же продолжил искать аптечку, — если ты так чувствуешь, значит, ты так чувствуешь, это нормально, Бейкер, — я помотала головой, но Майкл продолжил ласкающим меня тоном, — это нормально, все хорошо, порезы неглубокие, сейчас обработаем, перевяжем, и все наладится, вот увидишь.       Я посмотрела в зеркало и, заметив в отражении окна падение снежинок, совершенно обессилила. — Уйди, пожалуйста, — от этих слов появилось ещё больше царапин. — Бросить тебя с кучей травм, когда ты истекаешь кровью? — Михаэль покрутил пальцем у виска и кивнул на руки. — Позволишь?       Нехотя я протянула ему руки. Часто моргая, архангел мягко провел по ним сначала мокрой ватой, которая искусала мне всю кожу, а после бережно принялся перевязывать раны, вырезанные моими эмоциями на тонких венах.

My love, my love My fearless love I will not say goodbye Sea may rise Sky may fall My love will never die

      Слезы замерли на щеках, пока песня Михаила подвела меня мысленно к крыше дома, где я сидела после ссоры с отцом, а Люцифер на крыльце, не глядя на меня и даже не подозревая, что я слышу его, напевал эту же песню:

Go on, go on Go bravely on Into the blackest night Hold my breath til' your return My love will never die

      Царапины все еще вяло проявлялись, но улыбающееся лицо Михаэля, смешные гримасы и шепчущий песню низкий голос, который даже в шепоте был достаточно громким, заставили меня подпевать, и я почувствовала вдруг, как раны затягиваются, а образ Люцифера размывается, вместо него на том крыльце я теперь видела Михаила. — Мне повезло с тобой, — он, весь взъерошенный, умиленно обрабатывающий мои раны, остановился и с секундным удивлением поднял голову. — А мне с тобой, — он задорно щёлкнул меня по носу проспиртованными пальцами, заставив засмеяться, но тут же погрустнел и задумался.       За последнее время это была самая странная сцена: Михаил, который каждую секунду хотел обнять меня, но словно боялся и сейчас винил себя ни за что, и я, которая никогда не плакала прилюдно, но сейчас не могла остановить кровь. — Все в порядке. — Сейчас уже да, но не нужно оправдывать меня, — архангел будто вырвался из моих рук и продолжал тихо, уверенно и отчаянно: — не защищай хотя бы мое неправильное поведение. — Какое в твоем случае? Крик? Боже, посмотри на Люцифера и выдохни спокойно. Мне действительно повезло с тобой, и ты сам только что говорил, что эмоции — это нормально, или это касается всех, кроме тебя, Майкл Фарадей? — нахмурившись, я строго посмотрела на него.       Михаэль отвёл взгляд «научил на свою голову» с самым глубоким вздохом, скрестив руки. — Нельзя заботиться только о других, Майкл, забывая о себе! И сейчас снова разыгрывать вид, что все с тобой в порядке, не нужно. Ты расстроен, и я это вижу. — Да, это правда, но я не должен был кричать, когда тебе и без того плохо.       Уловив невольное согласие с его словами, архистратиг продолжал сипло, присев на вычищенную тумбу. Я подошла и поцеловала его в плечо, только потому что не дотягивалась до щеки, отчего он замолчал и пристально наблюдал за мной, я поцеловала его еще раз, массируя его сжатую в кулак ладонь, и через некоторое время он затих, весь бледный и не мог найти себе места. — Прости меня. — Мне не за что на тебя злиться, мы можем прогуляться, если хочешь, — предложила я.       Как ни крути, а узнать о тайных и неприметных выходах отсюда мне было жизненно необходимо, извини, Михаил. — Да конечно.       Он с вежливой улыбкой быстро пропустил меня, хотя я видела, его губам хотелось спросить о причине царапин и смене цвета глаз, о моем неожиданном бегстве, о том, что я хотела сделать, когда он обнял меня в кабинете, а рука все время рвалась приобнять меня, как раньше, но сейчас не решалась, и архангел убрал ее в учтивом жесте за спину. Я мысленно помотала головой.

***

      Мы вышли на улицу. Я молча осмотрела входные калитки, одна из которых в самой глубине была без замка, только для приличия закрыта, потому что не предполагала, что кто-то огромный сможет зайти внутрь. — Ты можешь обнять меня, Михаил, я же вижу, тебе хочется, — поспешила напомнить я, хитро, но с добротой улыбаясь.       Нахмурившись, ангел остановился, я передразнила его и остановилась следом, он осмотрел меня, наклонив голову, я также — на него.       Я не желала обижать архистратига, но в тайне всегда засматривалась на него в такие моменты, когда он после таких мелких ссор с самим собой весь становился одной сплошной неуверенностью только для меня, что с его грозной, всегда строгой и воинственной фигурой, каким он был еще недавно с Люцифером, это не как не вязалось, отчего архангел казался мне ещё милее, чем в любой другой день. — Будь собой, Майкл Холмс, будь собой, — я щёлкнула его по носу слегка (как бы щелкнула, не дотягиваясь до лица), он растерялся, заметив мое умиление, — ну же, смелее, куда ты всегда прячешь своего уверенного воина, когда говоришь со мной, или же ты всю красоту свою решил только Люциферу показывать?       Мое подразнивание явно что-то задело внутри него, отчего Михаил бросился ко мне в каком-то порыве, сломав придуманный им же самим запрет. Мы смеялись, но он, приподняв меня в объятьях, все время твердил: — Только руки береги, я не задел их? — Нет, все нормально. — Хорошо… — на этом архангел прижался к моей груди и шмыгнул, выдыхая пар, — я думал, ты разозлишься, если я буду слишком часто и сильно проявлять свои эмоции, покажусь навязчивым и быстро надоем тебе.       Я слегка отстранилась и нажала ему на лоб пальцем, удивлённо смотря в невинные смущенные глаза, и поцеловала в лоб, как это сделал он сам совсем недавно. — Даже не говори мне таких слов, слышишь?       Надоесть, скажет то же, архангел что, вещь какая-то. Слишком низко ты себя оцениваешь, Михаил, и прижала его сильнее к себе, словно он должен исчезнуть, но все никак не исчезал.       Архангел слегка ослабил хватку, опустил меня. Проводя рукой по моему затылку, он позволял оставаться рядом, закутанной в его пальто и невесомые, но сильные руки.       Я долго смотрела снизу вверх в его любящие спокойно улыбающиеся глаза, рассматривающие меня в ответ, и понимала, что я даже не могла вспомнить, чтобы Люцифер хотя бы один раз мне улыбнулся, а его зубы не отражали бы в себе злобы. Тот, кому все равно, не думает об этом каждый день… Ко ненавидит по-настоящему, не кричит о ненависти… Вы так часто его вспоминаете…       В объятьях Михаила не болели руки, его глаза не обжигали мои радужки, губы не кусались, когда я смотрела на них, и я больше не чувствовала, что задыхаюсь до хлещущей изо рта крови. Меня впервые не убивали одним своим присутствием. Тогда почему ты вспоминаешь?       Поднявшись на носочки, я стала длинным шарфом для архангела, обвивающим мягко его шею. Мои глаза, которые еще недавно голубым отблеском отражались в ясных глазах Михаила теперь неотрывно смотрели на его губы, и мои губы в ответ покрывались кровью, я сжала кулаки за его спиной, отвернувшись от архангела со вздохом. — Тебе нужно поспать хоть намного, небо уже светлеет, — на том архангел напряжённо обернулся к восходящему солнцу, — и утренняя звезда уже взошла, — и даже на таком расстоянии она дала мне пощечину. — Да, извини, я всё забыла…