Фаворит вьюги

Энжил лежал на боку, подложив один локоть под голову, и задумчиво водил пальцем по обнажённому животу Мартина. Рука его то поднималась к груди и игриво очерчивала ареолы сосков, то скользила обратно вниз и прослеживала путь вдоль тёмной дорожки волос. Мартин оставался расслаблен, но Энжилу в данный момент и не хотелось ничего другого. Ночные приключения вымотали его так, что он боялся пошевелиться. — Мартин… — одними губами произнёс он. Лежавший перед ним мужчина совсем не воспринимался как король. Более того, Энжил поймал себя на мысли, что не хотел бы, чтобы он был королём. Всё становилось слишком сложно, когда он задумывался о будущей коронации, а Энжил хотел просто лежать вот так бесконечно и наслаждаться таким желанным телом. Этим он и собирался заниматься в ближайшие несколько часов, но стук в дверь заставил его вздрогнуть и засуетиться в поисках одеяла. Проснулся и Мартин. Взгляд его мгновенно встретился со взглядом Энжила, и тот едва слышно прошептал: — Пожалуйста! Не выдавайте меня! Мартин был из той среды, где к постельным приключениям вообще, и к приключениям со сладкими мальчиками в частности, относились несколько строже, чем во дворце. С одной стороны, мужчине не возбранялось иметь любовниц в каждом порту и позволялось даже немного почудачить, с другой, с тех, с кем он делил постель, спрос был достаточно строг: один только слух о том, что кто-то на корабле развлекается подобным образом, мог напрочь сломать ему судьбу. Потому Мартина не удивил тот факт, что Энжил не хочет быть раскрытым. — Лежите, — шепнул он в ответ. А сам поднялся и, не одеваясь, пошёл к двери. Энжил, на всякий случай, отодвинулся так, чтобы его было меньше шансов увидеть от входа, и закутался в одеяло по шею. — Ваше высочество желает, чтобы завтрак подали в постель? — спросил слуга, не особенно обращая внимание на одеяние короля. Это был Карл, старый камердинер Фридриха, которого пока не успели сменить. Будь это кто-то другой, возможно он и не заметил бы белоснежную щиколотку, торчавшую из-под королевского пухового одеяла, но Карл знал эту ногу слишком хорошо, чтобы ошибиться. — Или предпочитаете позавтракать… в одиночестве? — добавил он многозначительно. — В одиночестве! — буркнул Мартин. — Оставьте завтрак в гостиной, да несите побольше. Я голоден, как зверь. — Уверен, ваш голод очень скоро будет утолён, — по губам Карла скользнула загадочная улыбка, но Мартин был слишком прямолинеен, чтобы обратить на неё внимание. Следующие две недели оба — и фаворит, и претендент — довольно мало думали о политической обстановке. Мартин ещё старался следить за ситуацией, но мысли его, то и дело, уплывали в ожидание встречи со своим новым наваждением. Мартин редко влюблялся. Точнее было бы сказать — никогда. Его отношения с женщинами до сих пор не заходили дальше лёгкого флирта, заканчивавшегося в постели, среди его друзей это была своего рода игра, но все они всегда понимали, что не задержатся на одном месте, а значит, и любому увлечению отмерян срок. Когда речь заходила об Энжиле, Мартин не понимал ничего. Разум туманился, время застывало, и, в то же время, пролетало так стремительно, что стоило одной встрече закончиться, как ему уже хотелось ещё. Энжил приходил к нему, в основном, по ночам. После бурного отдыха, они засыпали в одной кровати, утром завтракали вдвоём, иногда перемежая еду другими развлечениями, а дальше начиналась бесконечно долгая часть дня, когда от Мартина требовалось сосредоточиться на нисколько не интересовавших его королевских обязательствах. Он встречался с вельможами, с министрами, с послами, беседовал с королевой-бабушкой, писал письма матери… Краем сознания отмечал, что все они советуют совсем не то, что нужно было бы сделать, и честно старался быть справедливым, но продолжал мечтать только о том, когда же наступит вечер. Энжил не мог расслабиться... Близость Мартина пьянила его, и он почти забывал, что находится рядом с королём, и что этот король может быть для него очень опасен. Никогда подобное безрассудство не охватывало его рядом с Фридрихом, никогда он так не искал встреч и не ждал их. Оставаясь в одиночестве, Энжил резко трезвел и погружался в тягостные раздумья. Он понимал, что его анонимность не может длиться вечно, и что надо бы как-то рассказать Мартину о том, кто он такой, но чем дальше заходили их отношения, тем труднее было это сделать. Он хлопал себя по лбу, ругал за то, что не представился с самого начала, задавался вопросом: «Ну, а что такого? Что страшного в том, что он… узнает, что я спал с его отцом? Я же не преступник какой-то, в конце концов!» И всё же, Энжил боялся, что дурная слава, которой ему хватало при дворе, может разрушить то хрупкое и чистое, что вырастало между ними, когда не имели значения имена и титулы. Его рассудочности хватало на то, чтобы понять, как это выглядит со стороны. Едва похоронив одного короля, он шмыгнул в постель к другому. И хотя его союзники в рядах старой августорской аристократии вполне могли бы порадоваться тому, что их связь с королём ничуть не ослабнет, столь же вероятно было и то, что его заклеймят предателем, переметнувшимся на сторону врагов. Зима потихоньку приближалась к середине, притязания Мартина на престол, в целом, были признаны законными, и никто не требовал от него подлинного завещания. Дорицкий несколько раз приближался к Энжилу и напоминал ему о поисках, тот в ответ клятвенно заверял, что делает всё возможное, но почти сразу же забывал о разговоре, полностью поглощённый новыми яркими переживаниями. Коронация была назначена на рождественскую ночь, и Мартин с беспокойством ждал этого дня. Ему казалось, и не даром, что эта ночь станет своего рода рубежной, после неё уже не будет дороги назад. Его тоже торопили с завещанием бабушка и мать, но обе, в целом, признавали, что если завещание так и не отыщется до коронации, то туда ему и дорога — никто уже не посмеет обернуть дело вспять, а если кто и решится, то в руках Мартина будет весь военный арсенал Августории, чтобы поставить его на место. В преддверии коронации Мартин позволил себе послабление режима — стал меньше показываться на людях, а всем, кто задавал неловкие вопросы о том, когда продолжатся приёмы, приказал говорить, что будущий король погружён в молитвы за благо Августории. Особенно набожным Мартин никогда не был, скорее, он был крепким рационалистом, и совесть не мешала ему проводить освободившееся время с любовником. Несмотря на мороз, они с Энжилом помногу гуляли в укромных уголках парка и разговаривали обо всём. Мартин рассказывал Энжилу о своих плаваниях. Энжил — о детстве и о расстановке сил при дворе. То, что новый знакомый так много знает обо всех, Мартина не удивляло — ведь Энжил уже говорил ему, что до последних пор был на содержании у какого-то вельможи, а человек с таким занятием не мог не быть посвящён в самые глубинные тайны. Как-то раз, зашёл у них разговор и о князе Дорицком. Иоган, с самого прибытия Мартина во дворец, ежедневно показывался наследнику на глаза и постоянно давал советы. Делал он это осторожно, изо всех сил стараясь не вызвать у будущего короля раздражения, и многие его советы оказывались дельными, поэтому, несмотря на насторожённое отношение ко всем придворным вообще, Мартин всё больше ему доверял. Когда Мартин сказал об этом Энжилу, тот рассмеялся, но в смехе этом сквозила горечь. — Ах, ваше высочество, Его Сиятельство граф Дорицкий — последний, кому вам следует доверять. — Что вы хотите этим сказать? — мгновенно напрягся Мартин. Он никогда не любил, чтобы наговаривали на его друзей. Энжил задумался о том, какую часть правды стоит поведать. — Просто все при дворе знают, — сказал он наконец, — какой это умный и опасный человек. Наверняка, вы уже слышали о том, что Его Сиятельство был приближённым прежнего короля много лет, больше, чем кто-либо из нас прожил на земле. Мартин хмыкнул. — Мне говорили, что он умён. Но разве это не хорошее качество? — Я был бы осторожен в таких суждениях. Всегда стоит вопрос о том, на чьё благо направлен этот ум. — Неужели нельзя направить на общее благо любой ум, который в этом благе заинтересован? — Да-да, «на благо Августории», — ехидно заметил Энжил. — Только в чём оно состоит, это благо? Для одних — в союзе с Франконом. Для других — в отлучении всех франконцев от двора. — Я в любом случае не хочу войны. А вы? — Я-то не хочу. А вот Франкон может захотеть. Слухи ходят… Разные. И если Франкон выступит против всей Ойкумены, а мы окажемся его друзьями, то Августория тоже может пострадать, и мы — с ней заодно. — Если Франкон выступит против всех, а мы будем его врагами — то он выступит и против нас. — Я бы предпочёл, чтобы подобная война вообще прошла от нас в стороне, — заметил Энжил. — Но, если уж придётся выбирать, то лучше быть на стороне сильнейших. А согласитесь, те, кого больше, обычно сильней. — Нет, не соглашусь. У Франкона много новых пушек. И дело не только в этом. Прогресс на их стороне, а победа — всегда за прогрессом. — Что за новомодное слово этот "прогресс"? Не понимаю, в чём он заключается, в том чтобы плавить меньше колоколов и больше лафетов? — Слово очень старое, им пользовались ещё обитатели Эллады. — Это те, которых завоевали варвары? Мартину надоело спорить. Он развернул Энжила к себе, взял в ладони его лицо и поцеловал. Энжилу понравилась такая смена темы, и какое-то время их рты были заняты более приятными вещами, чем дискуссии о политике. Однако, вокруг становилось всё холодней, и, в конце концов, Мартину пришлось отстраниться. Выпрямившись, он замер, глядя в глубокие и холодные, как воды горного озера, голубые глаза. — Я люблю тебя, — прошептал Мартин. Энжил вздрогнул. Много мужчин и женщин говорили ему эти слова, но никогда ещё эти слова не звучали для него так, не проникали на самое дно его души. И Энжил сам не поверил, когда с его уст сорвался ответ: — Я тоже тебя люблю. На несколько секунд над заснеженным парком воцарилась тишина. Никому из них не пришло в голову, что слова эти могут быть сказаны поспешно, никто не усомнился в том, что другой говорит правду. Всё, что случилось в последние недели, походило для них на волшебную зимнюю сказку. Сказку, в которой возможно любое волшебство... Даже любовь.