"Стрекоза и Муравей"

      Прошёл безмятежный месяц счастья. Вокруг все рушилось-экономика, старые дома в центре Берлина, которые меняли на новые, судьбы людей, но мы совершенно не обращали на это внимания, целиком поглощенные своими чувствами. Никакие новости об обесцененных марках или новых случаях самоубийств не могли задеть меня, когда каждую ночь я засыпал, зарывшись в любимую копну волос, слабо пахнующую лавандой, и просыпался каждое утро, наблюдая за чуть дрожащими во сне длинными светлыми ресницами и забавно, почти по-детски, приоткрытыми губами. Мы отдавались друг другу без остатка, но и этого нам казалось мало — так переполняли нас эмоции. За это время я узнал, что Гертруда попала в кабаре только из-за острой нужды. Само оно было ей противно. Она мечтала стать оперной певицей, даже подавала документы на прием в Консерваторию, однако там ей заявили, что, несмотря на ее талант, в такое тяжёлое время ее не смогут взять без денег. Названная необходимая сумма денег для сироты Берштейн оказалась космической. Ей не оставалось ничего другого, как найти себе работу. В течение двух лет она бралась за разную работу, но везде платили немного. А учитывая стремление девушки к «красивой жизни», денег и вовсе было мало. Однако, однажды в кафе, где Гертруда работала продавщицей мороженого, заглянул владелец «Leidenschaft». Он сразу обратил внимание на яркую, обворожительную Гертруду и стал упрашивать ее устроиться работать в кабаре, посулив ей большую прибыль. Она презирала кабаре, но ей нужны были деньги и она приняла приглашение. Вначале она принимала участие в выступлениях «Голосистой» Лены — тогдашней звезды кабаре в качестве танцовщицы. Однако, в один прекрасный день, владелец кабаре случайно услышал, как Гертруда поёт, и назначил ее солисткой. Карьера девушки быстро поползла вверх и вскоре она совсем затмила собой Лену и стала популярной среди любителей кабаре. Деньги эта работа действительно приносила довольно большие. Берштейн уже почти накопила необходимую сумму, но в этот момент начался кризис, дела кабаре постепенно стали приходить в упадок, а затем оно и вовсе закрылось. Гертруда осталась без работы. Вскоре деньги закончились и она и вовсе оказалась на улице без жилья. Но в этот момент она как раз встретила меня и приняла эту встречу как послание Небес, ибо во мне она видела свое спасение. Однако, к концу ноября счастье уже не было столь безмятежным и стало омрачаться проблемами. Гертруда привыкла жить, что называется, «на широкую ногу» — даже самые незначительные заработанные деньги она умудрялась тратить на новую пару лайковых перчаток или шелковые чулки, объясняя это тем, что хочет мне еще больше понравиться. -Моя милая, но ведь, когда я встретил тебя на мосту, на тебе было скромное серое пальто, поношенное платье из дешёвого сукна и грязные сапоги, но от этого ты ничего не потеряла. Тогда я любил тебя так же, как сейчас в твоих дорогих платьях, туфлях и прочем! — говорил обыкновенно я ей. -Ничего подобного, глупенький, — всякий раз слышал я в ответ, — Вначале ты узнал меня как диву, именно в дорогих нарядах и «при полном параде» и лишь потом встретил меня на мосту «в скромном сером пальто». Не встретив меня изначально другой, ты бы в тот момент прошёл бы мимо, обратив на меня внимания не больше, чем на нищенку на улице. -Но ведь я даже не узнал тебя! -Глупости, — мурлыкала она обыкновенно под нос, беззаботно чмокала меня в щеку и, довольная, уходила. Прошло еще 2 недели. К декабрю произошел кризис. Литературная газета, в которой я работал, закрылась — «прогрессивным» нацистам не нужна была литературная «мура», они ее безжалостно сжигали. Известие о закрытии редакции произвело на меня, вероятно, даже большее впечатление, чем если бы мне к виску приставили дуло пистолета. — Прости меня, Максимилиан, — почти шептал Герхард Гуммель, наш главный редактор. Ему было 48 лет, но в тот момент ему можно было дать все 70 лет. За один день его лицо сморщилось, постарело на 25 лет, а в волосах стало в два раза больше серебряных нитей седины. Он был невероятно жалок, и я просто не осмелился ему жаловаться на свою судьбу и только смог спросить: — Что же Вы сейчас будете делать? Он поднял на меня свои уставшие распухшие глаза, горько усмехнулся и сказал: —Не думай обо мне, Максимилиан. Позаботься о себе. Он встал из-за стола, подошёл ко мне и, в первый раз за все 10 лет, что я проработал в «Literarische Aufzeichnungen», заключил меня в свои дружественные объятия. — Спасибо тебе, ты был, несомненно, лучшим моим работником, — он похлопал меня по плечу, — Ну, прощай, и прости меня за все плохое, что сделал тебе. — До свидания, герр Гуммель. — Прощай, — сказал он чуть резко. Я бросил на него прощальный взгляд — весь вид его выражал обреченность, но на лице появилась угрожающая решительность. Я знал — я вижу его в последний раз, завтра его не будет в живых… Я пришёл домой только к двум часам ночи, изрядно подвыпивший. Гертруда уже спала. По крайней мере, я так думал. Едва я стал раздеваться, она вскочила с кровати и бросилась ко мне. — Где ты был? — Неважно, — ответил я, нетерпеливо отмахиваясь от нее. Меньше всего я сейчас хотел разговаривать именно с ней. — Где ты был? — настойчиво спросила она меня, обхватив мое лицо руками так, что я уже никуда не мог отвернуться и был вынужден смотреть в ее горящие, обеспокоенные глаза. Это меня разозлило. Действие же рома сказалось в том, что я отказался от своей привычной молчаливости и бросил ей в лицо: — Я был в публичном доме, у твоих коллег. Такое заявление ее ошеломило, на мгновение она отступила назад, а затем влепила мне завидной силы пощёчину. Всякое упоминание о ее прошлом, связанном с кабаре негласно стало табу. Ее это угнетало. Особенно ее вводило в негодование навязчивый стереотип о том, что все работающие в кабаре — распутные женщины. Однако, это было совсем не о Гертруде. Несмотря на свою беззастенчивость и свободные взгляды на жизнь, она обладала непорочной репутацией. Однако об этом знал только я. Другим было глубоко наплевать. Едва узнав о кабаре, они безжалостно ставили штамп «непотребной женщины». Это доставляло ей невероятную боль и могло ввести в меланхолию на несколько дней. Конечно, своим скандальным заявлением, я словно всадил ей нож в сердце. Ведь я был единственным человеком, считавщим ее чистой девушкой и всегда защищавшим ее интересы. Сейчас же я, как и все, оказался в лагере предателей. Но мне было плохо, плохо настолько, что я должен был на кого-то перекинуть часть своего горя. Я не хотел, да и никогда не смел ее обижать, но под действием алкоголя, «под горячую руку» попала именно она. Однако ее пощёчина чуть отрезвила меня. Смотрев на меня с минуту гневным взглядом, она вдруг стала одеваться. Затем она стала собирать свои вещи. Я смотрел на все молча. Она тоже не обронила ни одного слова. Так, в тишине, прошло пол часа. И лишь когда она, с чемоданом, заполненным своими вещами, открыла входную дверь, я крикнул ей вдогонку: -Ну и проваливай! Давно пора! Она закрыла за собой дверь, громко ею хлопнув.