проКОСТИнация

Никто не заметил, что Папирус отсутствует. На посту было всё так же ярко и тихо: снег блестел, сверкал, переливался. Монстрёнок - Санс никак не мог запомнить его имя - игрался с другими монстрятами. Лодочник всё так же катался по реке. А псы-стражники бродили, что-то вынюхивая. Ничего не изменилось. Только Папируса нигде не было. Сансу казалось, что он вот-вот выйдет из-за поворота, крича что-то про смазавшуюся на стене пещеры краску или бесполезность телескопа, а потом вспоминал, что... брат дома. Санс сидел на посту, чесал пятку, пытаясь хотя бы вздремнуть. Только вздремнуть не получалось. Санс расковырял доску пальцем. Древесина так легко поддавалась, что на стойке уже через пару методичных почёсываний-поскрябываний можно было заметить небольшую расцарапанную выемку. Нужно было чем-то заняться. Спать не хотелось. Было скучно. Санс осмотрелся. Падал снег. Монстрята были увлечены игрой в снежки. Стражников по близости не было. И Санс, опустившись под стойку, переместился в лавку с хот-догами. Впрочем... Санс просидел там минут пять от силы. Кости ныли, словно их погрызывает большой пёс. А вдруг кто-то зашёл в гости? Санс почесал затылок. Осмотрелся. И переместился обратно в Сноудин. На всякий случай прижимаясь к земле. В Сноудине Сансу спокойнее, он может выдохнуть. Быть далеко от дома ему невыносимо, ему тревожно. Поднялся, оперевшись о заднюю стенку будки и... Нащупал что-то странное. Провода, к которым подсоединена... камера? Санс сгрёб с пола кучку снега и залепил ей это... устройство. Кто-то следил за ним всё это время? Дни тянулись, казались неделями и месяцами. Санс работал на трёх работах, постоянно шутил, старался как можно меньше общаться со всеми знакомыми и ещё меньше с теми, с кем не был знаком. Его шутки стали отвратительно не-смешными, но все продолжали смеяться, и ни одна сволочь не пыталась помочь Сансу понять, что пора остановиться. Может быть, его шутки всегда были такими или просто испортились, потому что со временем портятся даже очень хорошие отношения? Тем не менее никто не пытался убедить Санса придумать шутку получше. Может, все просто привыкли смеяться над его словами? Может, это был такой обряд? Привычка? Что-то, что давало всем понять, что всё хорошо? Что нет ничего необычного? Но необычное было совсем рядом. И стражники, казалось, что-то такое подозревали, потому что активнее виляли хвостами, чаще принюхивались, сильнее щурились, всматриваясь в снег. Санс замечал странное оживление в баре, замечал, как все только и говорят, что о своих тревогах. О том, что дорожку занесло снегом, и о том, что домашний камень молчит третью неделю. Даже местный медведь, прежде равнодушный, стоял и хмурился на ёлку. - Странно, - говорил он, - на гирлянде будто бы не горят красные лампочки. Загораются лиловые... Но не красные. - А в чём разница? - рассеянно уточняет молодая крольчиха. - Так было всегда, разве нет? - Нужно доложить большому скелету, - медведь задумчиво потирает нижнюю челюсть. - Никак не могу с ним столкнуться... - Трудяга, - ласково отвечает крольчиха, и до Санса доносится её ироничный фырк, - А почему вы не можете доложить сразу же Андайн? Медведь неопределённо пожимает плечами, вероятно, не имея никакого желания объяснять. Но он всё же объясняет: - Его зовут великим не просто так... И... - Ха, а мне казалось, он просто выпендривается, - молодая крольчиха оборачивается в сторону монстрят и начинает звать кого-то по имени. Собаки въедливо принюхиваются и дёргают ушами одновременно. Медведь причитает, бормоча под нос что-то про "подожду ещё минуточку, в конце концов гулять полезно" каждые пять минут. В баре шумно и тяжело. Падает снег. Сноудин будто бы чувствует, что Папируса нет. Сноудин догадывается. Или это просто паранойя? Санс прошёл мимо стражников, вбивая тапки в снег. И тут его окликнули. Он повернулся на собачий лай, сунув ладони в карманы куртки. - Как дела, Санс? - спрашивает Догамий. Кажется, Догамий. На самом деле Санс не особо разбирался, кто из них кто. Он часто сталкивался со стражниками в баре, но вот запомнить их имена... Чёрт, нет, он не помнил. Зачем он вообще спрашивает? Что-то вынюхал? - Всё путём, - Санс улыбнулся во все зубы. Санс пожал плечами. - Всё ок, - но его улыбка незаметно дрогнула, когда вдалеке показался силуэт Андайн. Тяжело дыша, пусть и не в доспехах, Андайн подошла прямо к Сансу. Санс прячет руки ещё глубже в карманы куртки, впихивает тапки глубже в снег, широко-лучезарно улыбается. Как будто это как-то поможет. - Чё-как, Анд-... - Я должна поговорить с Папирусом, он не приходит на тренировки. Санс пожимает плечами: - Наверное, решил, что они ему не нужны, - лицо Андайн странно прищуривается. Будто бы Санс угадал что-то, о чём догадываться был не должен. "Это не твоё дело" - высечено у Андайн на лбу. - Папирус ответственный, он не стал бы пропускать МОИ тренировки. - Наверное, он решил, что ты можешь тренироваться и без него, - Санс гыкнул, пытаясь пошутить, но, кажется, разозлил Андайн только ещё больше. - МНЕ. Нужно поговорить. С Папирусом, - она отпихнула его в сторону, и скелет улетел коленями в сугроб. Андайн шла прямо к посту, и Санс, оббежав её, занял своё рабочее место за будкой, состроив удивлённое сонное лицо, как будто бы он только сейчас заметил главу королевской стражи: - Эй, эй,эй! Я думаю, он просто заготовился! Ну, знаешь, спагетти... - Андайн тяжело посмотрела на него, а потом... улыбнулась во все зубы. Кто-кто, а она долго злиться не могла. - Так ему понравился мой рецепт! Только вот... - она потёрла подбородок, прищурившись. - Если наготовить много спагетти, их будет много. А Папирус только начинает постигать искусство кулинарного боя и... "Они должны быть ужасны на вкус" - фраза застряла между острых зубов и кружилась в воздухе наравне со снежинками. Фраза застыла, как вода на морозе. Но Андайн виновато молчала. Не могла подобрать слова. Обидеть Папируса ей... не хотелось. Но Санс понял её молчание, закрыл глаза, широко хмыкнув. - Я готов съесть целую ТОННУ спагетти. Понимаешь? - улыбнулся широко-широко, процедив "СКЕЛЕ-тонну" вместо "лишь бы их приготовил Папирус". Андайн вытянулась в лице: Санс был единственным, кто пробовал спагетти Папируса, и от него нельзя было услышать похвалы - лишь морщинистый смех, каламбур, перевод разговора на другую тему. Она не знает, не понимает, не догадывается, почему Санс хочет съесть всю стряпню Папируса. Она не верит в то, что Папирус умеет готовить: не сжигает кастрюлю, не оставляет брызги помидор по стенам и скатерти, что его спагетти выглядят съедобными, что они съедобны. Андайн не знает, но находит ответ, который её устраивает. И усмехается. Усмехается во все зубы, как будто "любовь Санса к спагетти" была её личной заслугой. Спагетти по её рецепту. Спагетти по её методу приготовления. Спагетти, про которые Папирус не узнал бы без неё. -Голоден? - Андайн усмехнулась, фыркнув, и посмотрела вдаль. - Ничего, скоро обеденный... - рыба осматривалась, прищуриваясь, - перерыв. Так где Папирус? - На "великом обходе", - улыбка на голом черепе стала ещё шире, сквозь зубы вырвалось шумное "ХЕХ", и Санс пожалуй даже слишком быстро "сморозил шутку" про какую-то дурость. Лишь бы Андайн посмотрела на него как на придурка и отстала. Но Андайн сделала твёрдый шаг по направлению к Руинам. И Санс выпалил, пожалуй, даже слишком лениво, - Твой интерес ко мне подОСТЫЛ на таком морозе, а? Если собираешься пойти искать Папируса, можешь заКОСТЕНЕТЬ от холода... Санс напряжённо следил за Андайн, облокотившись о стойку в постовой будке. Казалось, он расцарапает деревянный стол, если она сейчас плюнет и скажет, что холод ей не помеха. Но Андайн, прищурившись, молчала. - Да, - выдохнула рыба, и её дыхание можно было увидеть, может быть, слишком ясно на морозе, - ты прав, из меня уже сейчас можно сделать рыбные палочки, хахаха... У Санса похолодело за шиворотом. Захотелось домой. *** Санс ушёл с поста засветло - чтобы не наткнуться на Монстрёнка. И вообще старался ни с кем не сталкиваться, но никто его больше и не искал. Санс зашёл в бар, потому что должен был зайти - не зайдёт, покажется подозрительным. Гриллби протирал стакан. Прямо перед ним сидела рыба с удочкой, тот самый тип, который всё ждёт, что ему позвонят... Любитель пофлиртовать. Санс тяжело вздохнул, потерев затылок: про всех посетителей бара он знает больше, чем про собственного брата... - Гриллби, я... Ну я это... пропаду на несколько дней, - бармен заинтересованно остановился, скрип тряпки о стекло, такой успокаивающий, заменился на тишину. Его слушают. Ему говорят: "ты можешь поделиться, Санс, как делал это всегда", но эта внемлющая тишина... внимательная тишина пугает, - Да ничего такого, хах, брат просто негодует, сил нет. Гриллби с пониманием поставил стакан на стойку: ещё бы не было негодования после такого количества кетчупа... Санс кивнул бармену и пошёл на выход, пошкрябывая затылок. Но жирный, тяжёлый воздух бара разрезал пьяненький голосок (рыба с голосом, каково?): "А когда это тебя волновало?". Санс замер, его зрачки растворились в темноте глазниц. Он мог бы начать оправдываться: "Ну нет, давай без этого, Папирус клёвый". Но, эй, постой, рыба же не Человек... Что от него зависит? Санс остановился, обернулся, посмотрел на рыбу о-ч-е-н-ь внимательно. Чёрными впалыми глазницами. - Заткнись, - и улыбнулся. Рыба, как положено рыбам, замолчала. Брякнул колокольчик, скрипнула дверь. Бармен, казалось, выдохнул с облегчением, вытащив бутылку кетчупа и поставив её на полку. *** Санс едва переступает порог дома, как его начинает колотить. С его костей, как с веток, стряхивается противное, липкое, мерзкое, холодное чувство. И снег. Снег падает на пол. Снег расслаивается на дощатом полу рыхлыми пятнами. Оседает талой водой. Расползается неровной лужей. Пятна воды блестят на полу, отражают блёклый кухонный свет. Санс проходит на кухню, сняв куртку, ставит чайник, садится за стол. Ждёт, потряхивая коленкой. Но теплее ему не становится. Его раздражают мокрые пятна от снега на полу, с такой силой, что их хочется убрать тряпкой, встать на коленки и вытирать, вытирать, вытирать, пока не пропадут. Папирус же так делал? Чтобы было чисто. Коленка ходит ходуном, пятка бьёт по полу. Нет, его определённо раздражает эта вода. Закрыв глазницы руками, он сидит, сидит, сидит, никак не может остановить ногу, которая стучит по полу, и только через несколько секунд пустоты осознаёт, что противный зуд в голове - это звук рассвистевшегося чайника. - Всё же хорошо, всё нормально, - повторяет третий раз Санс, всматриваясь в пустую чашку, наполняя её кипятком, заваривая чай. Он всё повторяет и повторяет, пока из груди не вырывается болезненный вздох до желания зажмурить глазницы. Весь день он был мишенью. Улыбался, отшучивался, разнервничался. Ни с кем не поделился тем, что его тревожит. Почему он всем соврал, для чего? Чего боялся? Может, стоит попросить помощи? Хотя бы скрытно. Потому что фразы "мой брат болен" не говорят в лоб без подготовки кому попало. А вдруг... вдруг он просто ДУМАЕТ, что он не имеет права никому ничего рассказать? Может, это нормально? Может... Нет, нет, нет. Он ведь не просто так боится сказать. Он ведь не просто так не доверяет другим. Он ведь... От переживания Санс отмаргивается, как только понимает, что... жует картофельные чипсы. Аж зубы сводит от застрявших в прощёлках челюсти осколках. Его пробивает на нервный смех. - Надо бы просто это всё ПЕРЕжить, перестать ПЕРЕживать, а не сидеть и ПЕРЕжевывать ситуацию. Ха-ха. Санс смял пустую пачку чипсов и задался вопросом: что плохого может произойти, если он расскажет, что Папирус не в порядке? Каким будет худший исход? Что Папируса отберут у его непутёвого брата? Но, если Папирус выздоровеет, если ему помогут, разве... разве это не хорошо? Что поделать, если Санс совсем ничего не может? Должен же быть хоть кто-то, способный помочь? Не может быть такого, чтобы во всём Подземелье не нашлось монстра, способного поднять Папируса на ноги. Сделать его счастливым. - Всё равно все узнают... Однажды всё равно все узнают, лишь бы не стало поздно, - Санс сошкрябывает с черепа мрачные мысли. И вспоминает камеру. Скрытые под снегом провода. Залепленный глаз кого-то, кто наблюдает за ним. Этот монстр точно узнает всё раньше всех, если уже не узнал. Санс начинает шкрябать череп быстрее, жёстче, недовольнее. Кто этот монстр? Зачем следит за будкой? Есть ли где-то ещё такие камеры? Кому вообще под силу.... Резкий звук, словно головная боль, разрезает тишину - телефонный звонок. Телефон Папируса с дурацкой картинкой на заставке лежит на краю кухонного стола, такой невзрачный и тихий. Он не замечал его. Был ли телефон здесь раньше? Был. Был. Санс смутно вспоминает, что просто не обращал внимание на такие мелочи, пока пил кетчуп, искал макароны, втыкал в пустоту, схватившись за голову. Звонок настойчиво выдаёт глупую вибрирующую мелодию. Весёлую, насмешливо позитивную, Санс протягивает кисть, берёт телефон в пальцы. А, это звонит Андайн. Санс нервно потирает переносицу, скулы, он не может не ответить. Он не может не ответить. Он не должен медлить. - Алло? Чё как? - он отвечает на звонок, лениво положив телефон перед собой на столе. Склонившись над ним, подперев подбородок ладонью. Громкая связь. Чертовски громкая связь. Папирус очень любит говорить громко. Телефон лежит в метре от лица, но Санс слышит, как дышит Андайн. "Чёрт тебя побери, Санс! Это ты?! Где Папирус?" - Санс закрыл глаза, молча проклял про себя самого себя. Поторопился. Сам себя загнал в угол. Можно же было... - А, он дома. Я... сейчас в магазине, Андайн, не могу говорить. Я передам Папсу трубку, когда вернусь, если не забуду. Можно было сделать вид, что Папирус потерял телефон. Что он не отвечает, потому что некому отвечать. Чёрт. Санс открывает глаза. Он слышит недоверчивый треск по ту сторону провода. Сопение. Яростное. Но Андайн отвечает: "ты в магачто?!". В магазине. Чёрт, Санс, теперь тебе обязательно придётся зайти в магазин. Купить яиц, муки... э... молока? Что там вообще есть? Чёрт, нет, молчи, Санс, вдруг ошибёшься, не произноси, что ты будешь покупать, не рискуй... Что же ответить? Санс вдавливает пальцы в глазницы, но отвечает спокойно. Он чувствует себя чёртовым атлантом, на чьих плечах покоится небо. - Ага, в магазине, - он отвечает спокойно, деловито, так, словно он очень занят. Санс морщит лобную кость, спрашивает будто бы между делом, - Послушай, Андайн, как ты справляешься с усталостью? Ты же устаёшь, верно? Ответ следует незамедлительно, запинка совсем незаметна: "ОГО, ты решил побороть лень?". Санс морщится. - У меня... прокрастинация, - Санс делает вдох. Опускает ладонь на стол. - Это другое. "Ахахаха, ладно, как скажешь, Санс, как скажешь. Неужели на тебя так повлиял Папирус?" - Санса прошибло холодом, током, вибрацией звонка, разбитым яйцом, размазавшимся желтком по лбу. "Э-эм, да?" - это всё, что он может выдавить в ответ. "Тогда почему ты не спросишь об этом у Папируса?" - Андайн делает ехидную паузу, Санс уверен, что она считает свой вопрос закономерным. Затылок холодеет, словно за шиворот в шутку налили воды. Его мысли пульсирующе сводятся к образу брата. Которого нет. Который есть. - Ты же знаешь, Андайн, он совсем не устаёт, - интонация шута, улыбка сфинкса. "Хех" вместо многоточия на конце. "ХАХАХА-ХА! ЭТО ТОЧНО!" - треск линии связи, мысли застывают, становятся вязкими. - И... Андайн, - треск громкой связи заглушается, вслушивается, - я хотел бы сделать ему...типа...сюрприз, поэтому не говори ему ничего. Андайн заговорщецки смеётся, спрашивает, хорошо ли Санс питается, нормально ли спит. Вопросы звучат формально, но Андайн никогда не спрашивает просто так. Друзья в принципе не задают вопросов без причины. Особенно, если это Андайн, которая готова подружиться сразу же после драки. Надо ли говорить, что Сансу драться... как-то не удобно? - Да, спасибо, я... Хотя нет, ты права. Знаешь, это тяжело. Я просто часами лежу, не могу встать, Папирус не может до меня докричаться особенно по утрам. Знаешь, это тяжело - видеть, как он расстраивается, что ему приходится уходить на обход и... Подозрительное, внемлющее, внимательное молчание. Стоило, наверное, сказать хотя бы Андайн. Сказать ей правду, она бы точно всё сделала, чтобы помочь. Она бы нашла выход, она бы... Она бы забрала Папируса отсюда. "Ты что, умираешь? Лежишь на кровати и не встаёшь? Ничего не ешь несколько дней??? Неудивительно, почему у тебя 1 ОЗ, я не учёный, Санс, Я НЕ МОГУ ПОМОЧЬ, я не могу по-" - Альфис! - догадка пронзает черепную коробку. "Альфис?" - У неё же есть опыт обращения с камерами? Тут у Папируса с телефоном проблемы. Ты пытаешься всех запутать, но запутываешься в своей лжи сам. Ты не отдашь телефон Папируса, нет, ты скажешь, что забыл его дома. Но не покажется ли это всем подозрительным? Кто тянул тебя за язык? Его у тебя даже нет. Андайн успевает проговорить что-то невнятное, спрашивает, при чём тут камеры, как это вообще может помочь, прежде чем звонок "УПС!" прервался. Когда Санс кладёт трубку, на экране высвечивается 34 пропущенных звонка. *** Санс перемещается в лабораторию, но Альфис на месте нет. Ждёт. Пять минут, десять, пятнадцать. Начинает скучать, смотреть на экраны, движущиеся ленты. Ничего не трогает. Но делает свои выводы. От нечего делать Санс обыскивает помещение взглядом, не находит камер и...Начинает перемещаться по этажам. Коридор. Коридор. Лифт. Комната с чертежами. Комната Альфис. Тёмный подвал и аппарат с чипсами. Санс почёсывает крестец, протягивает руку в приёмник и чувствует, как крахмальные ломтики сыпятся ему прямо в ладонь. Хрустящие, острые круглешки. Санс нашёл это место случайно, но, чёрт, каким же хорошим было это место. Обычно Санс не зависал вот так с едой в ладони. Пришёл, ушёл, пришёл, ушёл, набил старую пачку новыми чипсами, положил всё это в холодильник... Красота! Чипсы пахли совсем слабо. Санс уставился на них, опустив челюсть. Перемещаться туда-сюда-обратно не было никакого спортивного интереса. Даже эту кучку чипсов он взял скорее по привычке, чем из-за чувства голода или желания запастись чипсами впрок. Горькое чувство почесало Санса за скулу. Липкое, гадкое чувство. Страх будущего, потерянность. Санс чувствовал, что стоит у пропасти неизвестности и, вместо того, чтобы искать помощь, стоит с кучкой чипсов в ладони, как дебил и чувствует... ....чей-то язык на щеке. Санс не шевелится. Ощущение пропадает. Гадкое, липкое, мокрое на ощупь, будто его и не было. Спиной он чувствует взгляд, пристальный взгляд, опасный, Санс не понимает, почему ему так страшно. Почему он всё ещё не обернулся. Он чувствует дыхание. Какую-то вибрацию. Соберись, соберись, обернись. Санс жмурится, открывает глаза и оборачивается. Огромное. Дышащее. Сжимающее рот кольцом чудище. Не монстр. Магия. Душа в чистом виде. Заслоняет собой проход, надвигается волнообразной массой. И сжимает-разжимает кольцо своего бездонного рта. Санс застывает, не в силах пошевелиться, его зрачки гаснут, он впервые видит настолько...невообразимую хрень. Санс забывает, как дышать, время растягивается, как рот этого... существа. Кольцо рта становится всё ближе, смыкаясь и размыкаясь перед его лицом. Существо начинает вибрировать отчётливее, его шум похож на лай. Лай своры собак. На этот гулкающий шум прибегает Альфис, она держится за бок, скрытый белым халатом, вымазанном в пыли. - САНС! - её запыхавшийся голос звучит отчётливее, - Он пришёл на запах еды! Вы-вы-выб-б-брось чип-п-п-сы! Выб-б-брось! Ящерица почти срывается в фальцет от волнения, и Санс машинально подчиняется её словам. Приходя в себя. Понимая, что совсем потерял бдительность. Альфис достаёт из кармана яблоко и разламывает его в ладонях. - Он голоден... я совсем забыла его покормить, пока... хи-хи, смотрела Милаш-кхм....вот он и... - она подкинула яблоко к ногам чудовища, и оно, неестественно вывернув свою шею, завибрировав ртом, посмотрело сначала на Альфис, а потом опустилось к яблоку. - Я заработалась, и забыла про время кормления. Санс, прижавшись к стенке, отполз от чавкающего нечто подальше. - К-кормления? Ч-ч-что это...ещё.... такое? Альфис растерянно поправляет очки: - К-кормление - это когда существо получает пищу, которую не может достать самостоятельно, по расписанию и... - Я знаю, что такое кормление, - Санс размашистым жестом показал на существо, давящее чипсы своим языком до состояния крошки, - Что ЭТО такое и почему ты ЕГО кормишь?! Альфис замялась, отвела взгляд, растерянно выдохнула, но начала мямлить себе под нос. Сначала неслышно, но потом она собралась с духом и продолжила оправдываться. - С-санс, эм, по-понимаешь... не все опыты проходят гладко. К сожалению. И я... я сотворила их, н-н-н-не специально! - Альфис вскинула лапы, словно на неё пытались напасть, и продолжила, быстро проговаривая неудобную фразу за фразой, - Эти монстры были при смерти, когда я пыталась им помочь... И не смогла. И они стали... Ох. Санс стоял ошарашенный. Потрясённый. Напуганный. Он посмотрел на чудовище ещё раз, но оно уже смачно долизывало пол. И Папирус может стать таким?... - Д-д-да, это ужасно, - Альфис округлила глаза, отчаянно посмотрев в сторону, надломив брови в сопереживающем бессилии. - Они... они... им... нельзя на поверхность. Поэтому я кормлю их здесь и, чтобы им было...эм... не так грустно, иногда я включаю им, - Альфис довольно посмеялась, смущенно опустив глаза в пол, - хе, телевизор. Я рассказываю им про Милашку-эм...Ну...про свою работу. Ч-ч-чт-чтобы им было не так одиноко. Лицо Санса мрачнело с каждой секундой. Слова Альфис не успокаивали его. Как и её внезапно погрустневшее, зажмуренное в боли лицо. - Я чувствую перед ними вину. И стараюсь поддерживать их. Потому что они не виноваты в том, что я ... ха, снова ошиблась. Альфис виновато замолчала и потупила взгляд. Её лицо вдруг приобрело особенно тяжёлое выражение. - Они просили помочь. Их родные! Их родные просили, если быть точной. Потому что... Ха-ха! - виноватый, неловкий смех, - Умирающие м-м-монстры не могли ничего г-г-говорить, они просто... л-л-лежали без движения. Ничего не хотели, ничего не делали. К-конечно. Да, именно поэтому за них просили их родственники. Д-д-да, их родные,точно... Их... - Внезапно ящерица вздрогнула и ошарашенно посмотрела на Санса, - Ох! Ох, прости, что разболталась, ты....ты меня искал, в-верно? Хотел чем-то поделиться? Или... может быть, спросить? Но Санс уже не хочет. Он хочет только сбежать. И ничего не говорить про брата. Он не хочет, чтобы его брата расщепило на магию. Он не хочет, чтобы его брат слизывал чипсы, которые презирает, с пыльного пола. Санс смотрит, как амальгамет уползает сквозь стену, и отвечает: - Ага, хотел предложить тебе...хот-дог по скидке. С доставкой. А то на чипсах и бич-пакетах не... Альфис неуклюже улыбается и говорит, что ест только сухомятку. *** Когда Санс переместился домой, в его голове нет ничего, кроме бушующей паники, ПАники, ПАНИки, ПАНИКИ, ПИНАКИ, ПНКАИА, АААААААААААААААа. Его рёбра дышали пустотой. Кости сводило странной судорогой, они будто расклеивались или вростали друг в друга с бешеной силой. Хотелось выговориться, хотелось просто услышать "всё будет хорошо, это ерунда, Санс", хотелось поговорить хоть с кем-нибудь, кто не сможет навредить, даже если узнает... Руины. Старая леди никогда не выходит из Руин? Старая леди могла бы выслушать его. Старая леди, Руины, Врата, заснеженный лес... Всё это снежным комом вертелось, стучало, билось внутри черепной коробки, и Санс побежал сквозь снегопад и толпу детей, играющих в крепость. Так яростно, будто они специально пытались его задержать. Лезли в глазницы, под ноги, шумели песенками, звали родителей, показывали, какой получается крепость. Ни переместиться, ни накричать, ни растоптать их труд - ничего из этого сделать нельзя. Снежинка, особенно настырная, влезла в ноздрю, и Санс чихнул. Они занимались своими делами. Они не пытались ему помешать. Снежинки, пушистые, медленные, грациозные, никуда не спешили, падали сами по себе. И дети, улыбчивые, сопливые, весёлые, строили свою крепость и показывали её окружающим, потому что гордились своей работой. Они были счастливы, и делились этим счастьем, как могли. Санс задышал. Нахмурился. Сморщил лоб. Идти к Руинам, к Ториель - идиотская затея. Она может выйти из Руин, она может сказать что-то не то. Она может позвонить той же Альфис. Нет-нет, он никуда не пойдёт. Всё будет хорошо? Всё идёт своим чередом - хорошо это или плохо. Хорошо или плохо, но никто не заметил, что он стал дёрганным идиотом, который даже в магазин пришёл с идиотским вопросом: что здесь можно купить? Ты ведь шёл в этот магазин, наверное, знал, для чего. Санс потирает переносицу и устало вздыхает, чувствуя, как снежинки скапливаются на его черепе. Никто не заметил, что Папирус пропал. Нет, все спрашивали, все интересовались, прислушивались, но стоило Сансу "всё объяснить", как все выдыхали с облегчением. Папирус работает-на-обходе-готовит-еду-ловушки-танцует-в-гостях-убирается-смотрит-телек. Вариантов была масса, и каждому варианту верили. Не поверят только в один ответ: "Он устал". И правильно сделают, потому что Папирус, который устал, это абсурд. Санс и сам не верит. Не верил. Не верил... А сейчас сидит и смотрит на то, как падает снег. Как тишина пронизывает кости похуже мороза. А всем всё равно. Их устраивает даже дурацкое "Папс упал в реку и переодевается". Их устроило бы даже "Папирус получил снежком в лоб и орёт на скалу". Никто не заметил, что Папирус отсутствует. На посту было всё так же ярко и тихо: снег блестел, сверкал, переливался. Монстрёнок - Санс никак не мог запомнить его имя - игрался с другими монстрятами. А псы-стражники бродили, что-то вынюхивая. Ничего не изменилось. Только Папируса нигде не было. Сансу казалось, что Папс вот-вот выйдет из-за поворота, крича что-то про смазавшуюся краску, а потом вспоминал, что... - Йо! Санс! - Санс вздрогнул, Монстрёнок подбежал ближе, - Как дела? - Всё...всё хорошо, мелк- - Выглядишь бледным! - у Санса округлились глазницы, но, увидев широкую зубастую улыбку, он понял, что это была всего лишь шутка. - Я выгляжу белым, хах. А ты чего здесь ходишь? Потерял что-то? - Эм, моя мама... - нерешительно начал малыш, - моя мама говорит, что всем на всех плевать, йо. Что все думают только о себе! Но я думаю, йо, что все не "думают о себе", а всегда всё замечают! - Санс машинально улыбнулся, - Меня тревожат слова мамы, йо! Я вот обратил внимание на то, что у снега сегодня особенно безвкусный вкус. Монстрёнок выглядел подавленным, поэтому Санс положил ладонь на его голову. И малыш продолжил говорить с запинкой. - Мне... мне тревожно, я... я... Но я рад, что у тебя всё хорошо! - он улыбнулся, и Санс хмыкнул на его повеселевший вид. - Всё будет путём, мелкий. Беги играть. Это всё ерунда. Тайное никогда не становится явным. Если ты не хочешь, чтобы кто-то узнал, что ты любишь чипсы, никто не узнает, пока ты прилюдно не захрустишь. Великий талант "не афишировать", "не заявлять", "хранить молчание" - его Санс был лишён. Или, по крайней мере, он думал, что лишён его. Потому что, будь Санс совсем неумелым в этом непростом деле, смог бы он молчать, молчать, молчать о том, что происходит с братом? Санс не знал, поэтому старался молчать через силу. Лучше так, чем уповать на везение. Впрочем, раз Сансу так крупно не повезло - его брат лежит, не подавая признаков жизни, то, по законам Вселенной, да хотя бы по математическим законам Гаусса, Сансу должно повезти хотя бы в этом - в сокрытии правды. И пока что у него получалось.