Интерлюдия VIII
11 мая 2021 г., 13:21
Oh, I was thinking about killing myself. Don't you mind? I love you. Don't you mind, don't you mind? The 1975 — Me
Есть ли в мире что-то более неловкое, чем оказаться на вечеринке, где почти никого не знаешь? Пожалуй, вечеринка, на которой те, кого ты не знаешь, успели облить тебя пивом еще до того, как надраться. Усердно вытирая джинсы бумажными полотенцами, я свирепо оглядела гостиную. Два долговязых блондина, настолько похожие, что издали напоминали близнецов, только что расколотили поднос с бокалами и ползали на карачках по дорогому персидскому ковру, собирая битое стекло. Человеческая многоножка из трех тел изображала на разноцветной клеенке подобие твистера и издавала нечленораздельные звуки. «И это будущее столичной хирургии? — проворчала я про себя. — Лучше уж прямиком в могилу, чем к ним на операционный стол. Быстрее будет». Когда Кьюту взбрело в голову закатить праздник в честь окончания второго курса и хоть как-то развеять серые трудовые будни, я сразу поняла, что для меня это не сулит ничего хорошего. Весь вечер мне придется испытывать испанский стыд от нелепых шуток, слушать сплетни о преподавателях и пытаться запомнить имена, которые уже к утру можно будет забыть. Жадные до веселья сокурсники Кьюта не были смущены даже тем, что ради бесплатного пойла и танцев до утра им пришлось совершить двухчасовую поездку в Медио. Единственной знакомой физиономией, изредка возникающей во тьме в противоположном конце зала, был Лайне, только что героически победивший зависимость от ангельской пыли. Выражение лица, с которым он потягивал виски, свидетельствовало, что ему это сборище тоже поперек горла. — Ты звонил Айну? — окликнула я Кьюта, который переносил новые бокалы к барной стойке. — Ага, — вздохнул тот. — Но это же ты ее подруга, а не я. — А это твоя вечеринка. И что она? — Да ничего, — пожал плечами Кьют и вскрыл ящик с шампанским перочинным ножом. — Вроде у нее куча дел. Ну, ты же ее знаешь… — А ты сказал, что тут буду я? — осторожно растягивая звуки и боясь задуть тлеющий огонек надежды, спросила я. Кьют молча поджал губы. Этого было достаточно, чтобы понять, что даже возможность встретиться со мной для Айну уже давно не повод перенести сверхважные дела. Я отошла в укромный угол, чтобы переварить разочарование в относительном одиночестве. Не успела я присесть на диван, как рядом со мной рухнула уже поддатая девица и панибратски привалилась к плечу. — Как вечеринка, малыха? — поинтересовалась она. — Супер, — буркнула я и отсела, молясь, чтобы меня не заблевали вдобавок. — Чего такая кислая? — Девица и не думала отступать. — На, угощаю. Она извлекла из кармана брюк пакетик с розовым содержимым, взяла мою ладонь, положила на нее таблетку и сжала мои пальцы в кулак. — Из какой группы? — спросила незнакомка, которая уже лежала на спине в позе морской звезды и упорно пыталась расположить свой затылок на моей коленке. — Не помню тебя. — Потому что я учусь в другом универе. — Я украдкой заглянула к себе в кулак. — М-м-м? — Девушка перевернулась на живот и громко икнула. — Тут вроде ничего, да? — Она зажмурилась и взлохматила волосы. — В деревне, конечно, свежий воздух, все дела, но я больше не поеду в эти пампасы… — Она взглянула на наручные часы. — А первый поезд в Гело только в пять. Тебя как звать-то? — Лис. — О, а я Алиса. Кто-то из двести первой позвал или Кьют? — Я вообще-то его девушка. Чуть не стряхнув особь с дивана, я вскочила, как ужаленная, и двинулась обратно к барной стойке, чтобы открыть припасенную специально для меня бутылку пино-нуара, затуманить разум и дотянуть хотя бы до полуночи. Когда я наконец совладала со штопором, из прихожей, настырно пробиваясь сквозь музыку, запиликал звонок и донеслись нарастающие удары. «Вроде концентрация идиотов на квадратный метр уже и так превышена. Кого там еще черти несут?» — закатила глаза я. Несколько человек, которые еще уверенно держались на ногах и не имели проблем с координацией, пробежали мимо, в сторону входной двери, и я с ленивым любопытством направилась за ними. — Да что ж такое… — долетело до меня, когда один их белобрысых «близнецов» отпирал дверь. — Снова здорово? В дом ворвался маленький рыжеволосый ураган в огромной джинсовке и высоких лаковых ботинках. Я уже издали узнала эти дерганые движения и медный цвет прядей, порядком отросших и рассыпавшихся по ее плечам. Изнутри прошило совершенно идиотское и иррациональное желание спрятаться или провалиться сквозь землю, но никак не вцепиться в эти пряди, приводя голову их обладательницы в стремительное движение по направлению к дверному косяку. Какого черта она тут забыла? Один беглый взгляд на нее мокнул меня в события полугодовой давности, которые я хотела забыть. В ушах снова раздалась потрескивающая тишина, разбавленная скрежетом монорельса. Только теперь глаза девчушки были еще более испуганными и заплаканными, чем тогда, и старательно пытались кого-то отыскать среди собравшихся. — Где он? Где Кьют? — бормотала незваная гостья, глядя на столпившихся вокруг сокурсников, и тяжело дышала. — В кладовую пошел, — сообщил кто-то, кивнув наверх, и рыжая бросилась на второй этаж, сверкая пятками и перепрыгивая через две ступеньки. Я не знала, смеяться мне или плакать, догнать ее или уйти, хлопнув дверью. Осенью Кьют клялся разорвать с ней все связи, и я наивно поверила, что он приложит все силы, чтобы я больше никогда не слышала об этом рыжем недоразумении. Толпа зевак перекочевала обратно в гостиную. Я поднялась на второй этаж, рассчитывая увидеть быструю и решительную развязку спектакля. Но, услышав доносящийся из кладовой голос, не дыша остановилась у приоткрытой двери. — Я же уже сто раз тебе все объяснял, — хрипло бубнил Кьют. Его голос тонул в криках, доносящихся с первого этажа, и я подкралась еще ближе, чтобы незаметно заглянуть в кладовую. — Зачем ты приехала? — Да я же знаю, что ты врешь, — чуть погодя, произнесла знакомая незнакомка, напирая на Кьюта, как танк. — Что, устроил вписку, а про меня забыл? — Уже давно, — проворчал Кьют, балансируя на табурете с коробкой в руках. Он спустился на пол, стараясь держать дистанцию. — Какой же ты, блядь, урод… Она тут? Пойдем, я сама поговорю с ней, — голос девушки задрожал. Она шагнула ближе, заставляя Кьюта вжаться спиной в стеллаж. — Слабо? Что, уже забыл, что ты говорил мне? — Да. — Придурок, — сквозь зубы произнесла она и уже почти перешла на крик. — Тебя все равно никто не полюбит так, как я. — Классно. Экстрасенсорные способности открылись? Молния ударила? «Неужели не пора? Кажется, сейчас самое время ее выпроводить», — сходил с ума мой внутренний голос. Я ждала, что Кьют будет холоден. Что решительно и уверенно прервет этот цирк. Что перестанет церемониться. Вспомнит, наконец, обо мне. — Я знаю, ты запутался. Но признайся, в глубине души ты знаешь, что со мной тебе будет лучше. Ради меня не надо ничего бросать, — шептала рыжая, обвивая руками его шею. — Дай пройти, не лезь под ноги. — Послушай… — Не хочу я ничего слушать. Уже наслушался, — вскипел Кьют, но тут же осекся. Рыжая сделала шаг назад. Шумно втянула ноздрями воздух и отвесила ему звонкую пощечину. Кьют отпрянул и задел плечом полку. Что-то посыпалось на пол и зазвенело. — Я сказал, у нас с тобой — давно все… — начал было он и перехватил ее запястья, стараясь успокоить. — Отойди… — шипел Кьют. Его попытки оборвать жалкое представление были прерваны настойчивым поцелуем. Что будет происходить дальше, мне знать не хотелось. В солнечном сплетении засаднило место удара, которое Кьют обещал залечить. Но саднило оно недолго. С отчетливым звоном в ушах, позабыв об осторожности, я отошла от двери. Пока я шагала по лестнице, боль видоизменилась до неузнаваемости. Она превратилась в тупую, слепую и нарастающую с каждой секундой злость. Я взяла с барной стойки откупоренную бутылку и осушила залпом почти наполовину. Желанный хмель не заставил себя ждать, и, когда на проигрывателе сменился трек, в голову хорошенько ударило. Услышав неожиданные звуки диско и глубокий контральто, «цвет хирургии» устремился в центр гостиной, чтобы продолжить беснование. — Юху-у-у! Дискотеку девяностых объявляю открытой! — визжала обладательница розовых колес и обвивалась вокруг партнера по танцам, как вокруг пилона. Кьют никак не спускался, и каждая секунда моего ожидания превращалась в столетия. А каждое из этих столетий все больше пробуждало жажду как следует проучить. Размазать. Уничтожить. Отомстить. «Ты веришь в жизнь после любви?*» — раз за разом спрашивал низкий женский голос, доносящийся из динамика, а мне не хотелось отвечать даже мысленно. Что-то колючее коснулось плеча. Я обернулась и встретила в темноте равнодушное лицо Лайне: тут же отвернулся, пробежал взглядом по карнизу, задержал его на витражной двери, заглянул в стакан, а затем небрежно поставил его на журнальный столик, расплескав виски по каленому стеклу. «Как был свином, так и остался». Лайне поднялся с дивана, натянул белый капюшон толстовки, вытряхнул сигарету из пачки и вальяжно направился к задней двери. Похоже, смена репертуара стала для него последней каплей. Обходить «танцпол» не было времени и сил. Расталкивая потные спины и угодив пальцами в чью-то прическу, я протискивалась между гостей и спешила за фигурой в белой толстовке, которая уже скрылась за витражом. Хлопнув дребезжащей дверью, я выбежала на крыльцо и отвлекла Лайне от задумчивого созерцания соседнего особняка. То, что еще секунду назад казалось мне бредовой затеей, теперь представилось лучшим решением для успокоения собственного эго. — Сваливаешь уже? — поинтересовалась я, но мой вопрос остался без внимания. — Да уж. Если уходишь ты, значит, вечеринка и впрямь так себе. Глаза Лайне были настолько стеклянными, что я почувствовала себя назойливой рекламой, доносящейся из радиоприемника. Хотя даже та способна вызвать как минимум раздражение. — Дай сигарету. Я плюнула на попытки разговорить манекен. Лайне молча протянул мне упаковку с надписью «Пародонтоз» и устрашающим изображением полусгнивших зубов. Я прикурила и с силой втянула дым. — Еще даже не ночь, а уже хочется их всех поджечь. — Хирургам иди рассказывай о своих фантазиях, — пробурчал Лайне и зашагал к калитке. — Стой, — окликнула я и сбежала по ступенькам. — Я пойду с тобой. — Я так не думаю, — бросил он. — Не нуди, Лайне. Ты у нас король вечеринок, — не отступала я. — Пошли к тебе. Выпьем, послушаем трэп. Ты же его любишь? — Отъебись. — Что, мама будет ругаться? Даже перспектива разозлить его и получить по физиономии радовала больше, чем оставаться там, где из меня, похоже, уже сделали дуру. Хотя противник и был в два раза больше, но, ей-богу, подначивать его мне нравилось еще со школьных лет. Мы миновали два соседних дома, перешли улицу и приблизились к изгороди, за которой виднелся вычурный особняк с большой белой террасой, обнесенной вереницей декоративных сосен. Я обогнала Лайне, бесцеремонно вошла во двор первая и направилась к парадному входу. — Предки спят? — шепотом спросила я, когда Лайне отпер дверь и, судя по всему, на какое-то время потерял дар речи от моей нахальства. — Я давно живу один, — во весь голос ответил он. Лайне вошел в дом, медленно пересек холл, обернулся, вопросительно развел руки в стороны и добавил: — Ну проходи, раз приперлась. Что смотришь? Вискарь на кухне. Призыв продолжить банкет был проигнорирован. Я украдкой перевела телефон в беззвучный режим и осмотрела укутанный ночной тьмой интерьер с налетом скандинавской лаконичности и вкраплениями кричащей барочной роскоши. Родители Лайне, прежде чем оставить особняк своему отпрыску, на славу потрудились. Хотя, судя по последним слухам, половину этой роскоши он уже разбазарил в погоне за пагубными удовольствиями перед тем, как загреметь в рехаб. С интересом разглядывая гипсовый декор под потолком и счастливые семейные портреты на стенах, я поднялась на второй этаж и позвала «гостеприимного» хозяина за собой: — Это твоя комната? — Тут все мое, — проворчал Лайне, когда я повернула ручку. Тоненькие полоски ночного света, проникающие через плотно задернутое жалюзи, очерчивали творческий беспорядок и были единственным ориентиром, помогающим не налететь в темноте на что-нибудь твердое или, упаси боже, острое. Лайне потянулся к выключателю, но я ловко схватила его за запястье. — Перепила, что ли? Сейчас мне страшно интересно, что творилось у него в голове, когда я без слов подошла вплотную и запрокинула голову, чтобы заглянуть в его лицо. От Лайне исходил запах табака и каких-то ягод — редкая нота для мужского аромата. — Что ты делаешь? — раздраженно спросил он, тем не менее перейдя на шепот. — Знаешь, ты мне всегда так нравился. С тех пор, как впервые тебя увидела, — врала я напропалую. Я встала на цыпочки и осторожно прикоснулась губами к горячей коже за ухом. Лайне отпихнул меня в сторону, как что-то мерзкое и неприятное. Даже в темноте я чувствовала витающее в воздухе возмущение, будто пыталась прервать целибат тибетского монаха. — Что, не исполнишь детскую мечту? Одной поклонницей больше, одной меньше… — Может, у парня твоего спросим? «Идиот. То трахает все, что движется, то ломается, как благородная девица», — разозлилась я, но виду не подала. Я стащила через голову свитер, снова приблизилась и обвила талию Лайне руками, настойчиво проникая под одежду. — Да в жопу парня. — В жопу я его не буду. Ты напилась. Катись отсюда. Я пропустила приказ мимо ушей и запустила руки ему под футболку, проводя кончиками пальцев по чувствительной коже на груди. Лайне шумно выдохнул и снова толкнул меня, на этот раз грубее и сильнее. Чудом не свалившись на пол, я удержала равновесие, схватившись за подлокотник кресла, и безумно улыбнулась. — Может, так будет проще? Смотри, что у меня есть. — Я и достала из кармана джинсов розовую таблетку, положила на ладонь и протянула вперед. — Специально для тебя. Лайне свирепо посмотрел на таблетку. Затем на меня. Затем снова на таблетку. Спустя мгновение его тяжелая ладонь взмыла в воздух со всей силы ударила меня по руке. Таблетка пролетела через всю комнату, щелкнула о стеклянную дверцу шкафа и отрикошетила в приоткрытую форточку. Тыльная сторона кисти вспыхнула от боли. Я судорожно выдохнула и посмотрела в лицо зазнавшегося идиота, вспомнила все унижения, обидные клички и то пренебрежение, которое он демонстрировал все эти годы. Я поддалась импульсу и ударила Лайне по лицу наотмашь. Он даже не шелохнулся. Рука вспыхнула с новой силой. — Да чтоб ты, блядь… — прохрипела я сквозь зубы, но утробный животный рык оборвал меня на полуслове. Испуганно закрыв рот руками, я осознала, что натворила, и приготовилась принять верную смерть. Выйдя из замешательства, Лайне больно схватил меня за плечи и швырнул на кровать. Я рухнула затылком на книгу. «Он умеет читать?» — удивилась я, но моя неуместная ирония быстро испарилась, когда я увидела надвигающуюся двухметровую фигуру. Лайне снял толстовку вместе с футболкой и швырнул на пол, стащил ремень — судя по треску ткани, вместе со шлевками. Он уже начал расстегивать ширинку, но остановился на полпути и крепко взял меня за ногу, яростно дернув на себя, как тряпичную куклу. Одним движением Лайне сорвал с меня джинсы, больно оцарапав кожу. Горячие ладони скользнули от бедер вниз и выжидающе задержались на коленях. Сильные пальцы сцепились на лодыжках и подняли меня в воздух. Комната перевернулась вверх тормашками. Кровь горчим потоком хлынула к лицу. На пару секунд мое тело перестало совершать непроизвольные кульбиты и замерло. Хозяин положения решал, что делать со мной дальше. То, чего я добивалась, было у меня в руках. Висеть голышом вниз головой никак не входило в мои планы, но я зажмурилась и прислушалась к себе: плевать, чем кончится эта ночь. Прикосновение горячих губ к левой щиколотке заставило вздрогнуть и развеяло сомнения. Я понятия не имела, что последует дальше — пренебрежительный шлепок или новая неожиданная ласка. Но мне страшно хотелось узнать. Лайне быстро и умело забросил мои ноги себе на плечи, сдвинул в сторону тонкое кружево и обжег дыханием кожу, заставив мышцы во всем теле томительно напрячься. — Любишь акробатику? — Рот закрой, — прошептал Лайне и в наказание выждал несколько мучительных секунд, прежде чем вернуться к делу. Перевернутая комната, опутанная полосками света, покачивалась, как корабль на волнах. Одна часть меня торжествовала, другая — металась от ненависти к самой себе, третья, медленно, но уверенно вымещая все остальные части, проклинала все на свете, когда горячий язык, дразня и издеваясь, вдруг на мгновение останавливался. Я открыла глаза и посмотрела на дверь. Та, кривясь и искажаясь, беззвучно приоткрылась, и в комнату вошел Кьют. Он медленно проплыл мимо и опустился в кресло, с молчаливым интересом наблюдая за нами, как ученый за жизнедеятельностью бактерий через микроскоп. Его взгляд распалял нездоровое возбуждение и неумолимо приближал происходящее к кульминации. Я вцепилась в волосы Лайне, притягивая как можно ближе и все увереннее управляя его движениями. Его пальцы скользнули по моему животу, смазав струйку слюны, и крепко сжали сосок. Изображение перед глазами заискрило, а бешено колотящееся сердце забилось еще быстрее. Мышцы ног задрожали от протяжных судорог. Нарастающая пульсация заставила изогнуться неестественной дугой и грузно рухнуть на кровать. Лайне открыл ящик прикроватной тумбы, вскрыл зубами шелестящую упаковку и снова приблизился к моему обмякшему телу. Резким движением перевернул на живот. Рывком согнул мои ноги в коленях. Дверь в комнату вновь приоткрылась, когда я ритмично ударялась виском о спинку кровати. На пороге появилась Айну. Я не могла разглядеть ее глаз, но знала, какие эмоции застыли в них. И от этого еще более приятный и горячий клубок победными искрами бенгальских огней сгущался в животе. Чьи-то голоса, истерично визжа, доносились со всех сторон, смешиваясь со звуками песни, засевшей в голове. Грань между реальностью, сном, пьяным бредом и галлюцинациями стала теряться. Верю ли я в жизнь после любви? Черт знает. Но, похоже, за любовью может последовать очень сладкая месть. Резкий звук автомобильной сигнализации бесцеремонно ворвался в мой сон. Я попыталась открыть глаза, но в них словно насыпали песок. Шея страшно затекла из-за неудобной позы, и я дернулась от боли, когда совершила попытку повернуть голову. Полностью голый, Лайне сидел в кресле и не моргая смотрел на меня, держа в руке кружку с надписью «Keep calm and make love». В мягком утреннем свете и своей неподвижности он напоминал красивую статую. Я спрятала лицо в простынях и стыдливо натянула одеяло на голую спину. Сигнализация смолкла. Лайне со вздохом поднялся с кресла и вышел из комнаты. Притвориться мертвой или сбежать? Нет, шила в мешке не утаишь. Через пару минут шаги снова раздались у изголовья кровати и прервали сумбурные размышления. Лайне подошел совсем близко и поднес к уху что-то шипящее. Я подняла голову: покрытая рисунками рука протягивала стакан воды, в котором медленно растворялась белая таблетка. — Головка бо-бо? — произнес низкий голос. — Пить научись. — Оденься, — глухо пробубнила я в простыню и взяла стакан. — Без тебя разберусь. Я прислушалась: тихие шаги босых ног, короткий скрип дверной ручки. Убедившись, что я снова одна, я осушила стакан, и, превозмогая звон в ушах, поднялась с кровати. Найденное на полу белье оказалось порванным в нескольких местах. Письменный стол Кролика был завален банками из-под энергетика. Неподалеку от него расположилась стойка со строгим пиджаком и рубашкой, которые смотрелись в этой комнате диковинным карнавальным костюмом. Стену украшали беспорядочные плакаты с мотоциклами и абстрактными рисунками, а на самом большом была изображена похожая на гимнастку девушка, замершая в причудливом па. Казалось, что тут живет подросток, а не без пяти минут двадцатидвухлетний лоб. Я на цыпочках прокралась в ванную и начала наскоро умывать лицо, чтобы избавиться от «песка» в глазах и справиться с подступающим желанием опорожнить желудок. Долго оставаться в одиночестве не удалось: в дверном проеме возник Лайне, все также непринужденно потягивая кофе и по-прежнему голый, не считая татуировок на руках, груди и шее. — Трусы надень, стероид анаболический, — проворчала я. — Может, лучше отсосешь на дорожку? — Угу, — кивнула я, сплевывая воду. — В очередь вставай. Сосу только по графику. Я с отвращением посмотрела в зеркало, на отекшее лицо и полопавшиеся капилляры в уголке правого глаза, и пожалела, что сейчас в моем распоряжении нет какой-нибудь маски. Я вышла из ванной и начала собирать с пола свою одежду под испытующим взглядом голубых глаз. Лайне наконец надел растянутый и большой даже для него серый свитшот, кислотно-зеленую ветровку и черные спортивки, подвязанные странным поясом с нарочито яркими логотипами итальянского бренда по всей длине. — Дай-ка мне это, — сказала я и кивнула на морду кролика, выглядывающую с захламленной полки. Лайне повиновался, и я приложила маску к лицу. — Мне идет? — Фу, блядь, — скривился он. — Теперь до конца жизни не отделаюсь от ощущения, что кролика Роджера трахнул. Сними. — Он застегнул ремень и открыл ящик стола. — Тебе пойдет вот это. — Он протянул мне серебряную карнавальную маску. — Банальщина, — вздохнула я. — У тебя фетиш или типа того? Свет быстро и стремительно менялся. Наверное, день будет ясным, чего не скажешь о моем будущем, подумала я. Птицы начали радостную утреннюю перекличку, раздражая слух и действуя на оголенные нервы. — Бывшая твоя? — Я указала на изображение гимнастки и застегнула ширинку. — Нынешняя, — ответил Лайне и взял с тумбы сигареты. — Ну и где она? — глухо спросила я, натягивая ворот свитера. — Закопал на заднем дворе. Задавала тупые вопросы с бодуна. — Лайне отыскал среди хлама на тумбе ключи и выпрямился. — Шагай, что встала? Подвезу, так уж и быть. За те полчаса, что мы мчались по пустому утреннему городу, мы не обменялись и двумя словами. Я смотрела на просыпающиеся улицы и пыталась нащупать в своей душе хоть что-то, напоминающее чувства. Но там было пусто, если не брать в расчет желание попасть в душ и обняться с родной подушкой, пахнущей кондиционером «Полевые цветы». Лайне сбавил скорость и свернул во двор, припарковавшись около подъезда. — Ты куда? — спросила я, увидев, что он выходит за мной. — Ну и клоповник. — Он окинул взглядом дом, слегка сощурившись, и громко хлопнул дверцей. — Провожу, чтоб бомжи не сожрали. Мы безмолвно поднимались на четвертый этаж, я слышала за спиной неспешные шаги и придумывала прощальные слова, которые должны были хоть как-то подытожить случившееся. Но поняла, что лучше всего будет не ударяться в тирады, и начала отпирать дверь. — Что, это все? — эхом разлетелось за спиной. Вспомнив, что я городила ночью, я остановилась, потупилась и начала двигать ногой туда-сюда соседскую пепельницу, сделанную из жестяной банки. Я решила не менять тактику и сочинять до последнего. Вдруг так будет меньше последствий? — А разве нет? — Я подошла ближе, оставив ключи в замочной скважине. — Все в порядке. Можешь ни о чем не беспокоиться. Вешаться не пойду. Белый Кролик стоял в лестничном пролете, скрестив руки на груди. Эти руки стали мужественнее и грубее, но символы на фалангах, что я помнила со школьных лет, выдавали в нем все того же мальчишку с неуравновешенной психикой. Взъерошенные русые волосы со следами былых экспериментов небрежно спадали на лоб. Лайне склонил голову на бок, нахмурил широкие брови и прищурил глаза с таким необычным, хитрым разрезом, нависшим веком, которое делало взгляд будто бы заплаканным, и контрастным зрачком на голубой радужке. — Так ты что… типа не знала? — Типа что? Лайне закатил глаза, раздраженно вздохнул и привалился спиной к стене. — Что нравишься мне. Нравилась, — вовремя поправил он самого себя. — Уже успел накатить с утреца? — нахмурилась я. — Кому-нибудь другому эту лапшу вешай. — Я вообще-то серьезно, — строптиво перебил Лайне. — Черт… — Он закрыл лицо руками и сполз на ступеньку. Впервые в жизни я видела его в таком смятении и растерянности. Прежде ему удавалось даже истерить с гордым хладнокровием. — Я думал, ты знаешь, — сказал Лайне и посмотрел за окно, где восходящее солнце уже окрашивало улицу в запоздалые отсветы. — Думал, ты все это делала, потому что на дух не переносишь. — Что делала? — Ну, бесила, — со злостью добавил он. — Тявкала на меня вечно. Что, память отшибло? Происходящее напоминало идиотский розыгрыш еще больше, чем то, что случилось на вечеринке. Я ждала, что кто-то вот-вот вбежит в подъезд и закричит: «Вас снимает скрытая камера!» Но Лайне, похоже, говорил искренне. Зачем ему врать? Я осела на ступеньку рядом. Его неловкие признания все еще висели в лестничном пролете, и я поскорее заговорила, чтобы их спугнуть: — Что я могла знать? Ты же вел себя как гондон. — Наверное, потому что я он и есть, — пробормотал Лайне и с хрустом размял пальцы. — Надо было с лучшим другом бодаться? — Да уж, — хмыкнула я. — Охрененная стратегия. Лайне наконец осмелился посмотреть мне в глаза. — Ты ведь многого обо мне не знаешь. — Ты обо мне тоже, — буркнула я. — Ты уверена? — Лайне сосредоточенно щелкал зажигалкой, будто ему дела до меня не было. — Я, например, знаю, что мама ушла от вас с отцом, когда ты еще была маленькой. И что ты души не чаешь в этих своих камешках. Лазурит, кстати, твой любимый. Я знаю, что ты дважды заваливала изотопную геологию. Знаю, что хлещешь по утрам безлактозный капучино, потому что от нормального будешь блевать дальше, чем видишь. Знаю, что тебе нравится инди-рок, а в школе ты мечтала научиться играть на гитаре, чтобы петь любимые песни «Ножей». Но что-то подсказывает, что тебе медведь на ухо наступил. А теперь я знаю, что у тебя на коленке родимое пятно размером с абрикос. Крыть было нечем. Соединив в уме то, что произошло ночью, и то, что было между нами все эти годы, я непроизвольно схватилась за голову. Мы долго молчали, слушая пересвистывание птиц на козырьке за окном. «Это я слепа или жизнь всегда была такой странной? Может, я все еще сплю в той комнате с плакатами и вижу бессмысленные видения? Наверное, вино было паленым…» — Покажи. — Я взяла ладонь Лайне. — Что это значит? — спросила я, рассматривая вытатуированную и уже расплывшуюся дату на фаланге безымянного пальца. — Сделал, когда выиграл в танцевальном конкурсе. — А я подумала, это за грехи юности. — Иди в жопу. — Станцуешь для меня? — Если хорошо попросишь. — А если серьезно? Что делать будем? — Ничего. Все уже в прошлом, — криво ухмыльнулся он. — Никто ничего не узнает. — Если будем торчать тут и дальше, узнает. Он может приехать в любую минуту. Лайне демонстративно придвинулся ближе, лег на спину и расположил голову у меня на коленях. Я долго смотрела сверху вниз в его глаза, завороженная искристо-синим зрелищем с такого близкого расстояния. — А если бы все было по-другому? — О чем ты, жертва обесцвечивания? — Я ласково погладила его по волосам и выбритым вискам. — Если бы ты обо всем сказала, мы могли бы быть вместе. — Щеки Кролика заметно порозовели. — Хорошо, что нас не угораздило, да? У нас бы все равно ничего не вышло. — И не говори. Судьба миловала. — Когда ты просила позвать на свидание твою очкастую подругу, ты же… хотела меня позлить? Дура. — А ты дебил, — улыбнулась я. — Идеальная пара все же, получается. — Она мне писала недавно, кстати. — Что хотела? — Да просто напомнить о себе. До сих пор по мне с ума сходит, — нисколько не играя, гордо сообщил Лайне, а я провела указательным пальцем по мочке его уха, рассматривая серьгу-гвоздик. — Спросила, точно ли ты по девочкам? — Сомнения остались? — А это что значит? — Я дотронулась до его шеи, которую украшало изображение какого-то смутно знакомого героя аниме. — Это можно узнать только по платной подписке. — И сколько она стоит? — Один поцелуй. Впервые в жизни я была не против сделать то, о чем он просит. Сердце почему-то забилось чаще, а в носу началось щекотное покалывание. Неужели я чувствую нежность? Я наклонилась и прикоснулась губами к мультяшному герою, под которым пульсировала голубая артерия. Замерла на секунду. Вдохнула горький запах ментоловых сигарет, горячей кожи, спелой дочерна черешни и десятков девичьих губ, которые целовали эту шею до меня. Запах бередил волнение на самом дне души и вызывал легкие уколы ревности. Совсем не такой запах, как у Кьюта. И что кривить душой — в Лайне все было по-другому. Он был яркой, предсказуемой мелодрамой, рассчитанной на массового зрителя, а Кьют — недопонятым авторским фильмом. Лайне был ритмичными битами, сбивчивым даблтаймом, а Кьют сонатой для фортепиано №14. Лайне был горячим, сладким пончиком прямиком из фритюра. Кьют — шедевром от именитого шеф-повара, и шедевр этот был мне не по карману. Красота Лайне набрасывалась, как назойливый уличный торгаш. Красота Кьюта требовала вдумчивого внимания, как картины импрессионистов. Любовь Кьюта была для меня наградой за страдания. Любовь Лайне — сувениром с жаркого тропического побережья, где я никогда не была и куда я даже не рассчитывала попасть. Хочу ли я беспрестанно смотреть артхаус и мечтать о мишленовских ресторанах? Может, лучше питаться фастфудом, чтобы сдохнуть от сердечной недостаточности, красиво и на пике? Нравится ли мне Бетховен и смогу ли я всю жизнь казаться той, кем не являюсь? — Еще. — Лгун. Дверь соседской квартиры распахнулась с протяжным скрипом. Лайне поднялся с моих коленей и сел рядом. На лестницу вырвалась овчарка, дружелюбно виляя хвостом и старательно обнюхав нас своим влажным черным носом. Я потрепала пса за ухом и сдвинулась с прохода. Соседка подозвала собаку, вежливо поздоровалась и спросила, как дела у папы. Когда она спустилась вниз и скрылась из виду, мы с Лайне переглянулись. — Лайне… — Лис… — сказал он почти одновременно со мной. Затем улыбнулся и повторил: — Лайнелис. Мне нравится. Похоже на название какого-нибудь растения. — А может, наркотика? Я зачем-то зажала рот ладонью и, должно быть, вмиг стала пунцовой. Идиотка. Лайне отстранился и снова прижался спиной к стене, посматривая на меня исподлобья и натянув рукава свитшота на кисти рук. — Он тебе натрепал, да? — только и спросил он. — Никто мне ничего не трепал. — Я уже год чист, — топорно оправдался Лайне и достал из кармана звякающую связку. — Работаю, между прочим. — Он принялся ковырять стену одним из ключей. — Ты там не член хоть рисуешь? — поинтересовалась я. — Домовладельцу на тебя нажалуюсь. — Сама ты член. На улице уже вовсю сигналили трамваи и верещали соседские дети. Это утро, странное и сюрреалистичное, закончилось. Растаяло. Я поднялась с лестницы, стараясь не встречаться со взглядом притихшего подельника, и приблизилась к стене: на ней красовались две буквы «Л», выцарапанные на допотопной побелке. — Не говори ему ничего, ладно? — прошептала я, хотя нас вряд ли кто-то подслушивал. — Надо сначала решить, как жить дальше. — Так же, как и раньше. — Не будет уже как раньше. — Я подула на буквы, подняв вихрь из осыпавшейся краски. — Когда-нибудь мы все расскажем, — добавила я полувопросом. — А сейчас я хочу просто попасть в душ. — Спинку потереть? — шепотом спросил Лайне. — А потом мультфильмы посмотрим. Знаю один классный хентай. — Нынешней своей хентай показывай. — Я добродушно похлопала его по плечу. — Ну и вали. Мне тоже пора. Стоило мне развернуться, как настойчивые руки остановили на полпути и вернули в исходное положение. Лайне низко наклонился и выдержал томительную паузу, а когда наши губы впервые соприкоснулись, я опешила от совершенно чуждого чувства: мне не хотелось, чтобы он уходил. Ладонь прижалась к скользкой ткани ветровки и почувствовала учащенное биение: в груди Железного Дровосека трепыхалось пускай шелковое, но все же живое сердце. А потом он ушел. Я смотрела ему вслед, когда он сбегал по ступенькам и скрывался за поворотом, и наблюдала сверху, как разрисованная рука, скользя по перилам, пропускает пролет за пролетом. Дома ждало приятное одиночество и запах свежего печенья. Когда я выходила отсюда прошлым вечером, я была другим человеком. Меня подменили где-то на полпути незаметно для меня самой. Я легла на пол: прибила внезапная лавина из смятения, похоти и недоумения. Но в этой лавине не было ни капли вины или раскаяния. Ни капли удовлетворения. Я стащила свитер и поднесла к лицу. Теперь я даже пахла иначе. Это утро хотелось заботливо сложить, как и свитер, и аккуратно убрать в ящик, чтобы в любую минуту можно было достать и зарыться в него лицом. Кьют приехал через пару часов, когда я уже успела задремать прямо на полу прихожей. Когда он спрашивал, куда я пропала посреди вечеринки и с нервным тремором в пальцах обнимал меня, я даже ни разу его не перебила. Он тараторил, что выпроводил рыжую еще до того, как она успела закатить истерику. Но моя злость испарилась. Ведь теперь мы были на равных. Теперь я была такой же паскудой. — Все в порядке, — заверила я и крепко обняла в ответ. — Я тебе верю. Ничего не объясняй. «Один — один», — ответила та часть меня, которая дала о себе знать лишь этой ночью. — Почему трубку не брала? — с волнением спрашивал Кьют. — Я тебе полночи трезвонил. — Прости. Телефон разрядился, кажется. Лайне демонстративно не давал о себе знать почти неделю, а может, он и не пытался ничего выразить своим молчанием. Когда он позвонил, я даже не узнала его голос. Как ни в чем не бывало, даже с некоторой детской наивностью, предложил прокатиться по вечернему городу, а я отказалась, сославшись на дела. — Слушай… Мы в любом случае не можем просто общаться после всего, что было, — ответила я, хотя мне хотелось сказать «да». И это пугало больше чем то, что мы натворили. Я решила оставить все как есть. А Лайне не стал спорить и со свойственной ему прохладцей пожелал всего хорошего. Я была уверена, что его жизнь быстро вернется в привычную колею, если вообще из нее выходила. Бывает, только спустя месяцы или годы понимаешь, что какой-то пустяк безвозвратно изменил твою жизнь. Если бы не он, все могло бы пойти иначе. Например, убегая вечером на очередную пересдачу по изотопной геологии, ты забываешь дома телефон, но решаешь не возвращаться. Ты же не администрация президента. Что может случиться? А по возвращении домой, поздно вечером, обнаруживаешь с десяток пропущенных от человека, с которым пару недель назад нагрешила, как последняя сукина дочь. Но внезапно проснувшиеся чувства пугают тебя, и ты не перезваниваешь. «Ошибся номером? Может, напился и решил обзвонить весь список контактов? Не думай о нем. Если захочет, наберет утром…» А утром долгожданный воскресный сон прерывает телефонный звонок. Но уж не от него. Никогда еще не слышала голос Кьюта таким надломленным и мрачным. Он долго мямлил что-то в трубку и не мог произнести ничего членораздельного. «Проболтался», — было моей первой мыслью. Я даже обрадовалась, что мне не придется ничего объяснять и посыпать голову пеплом. Но реальность оказалась куда страшнее. Видимо, не дозвонившись до меня, Лайне решил веселиться в гордом одиночестве. Иногда я до сих пор корю себя и задаюсь вопросом: что он тогда хотел мне сказать? Может, не забудь я телефон, он не сел бы в машину. Или придумал другое занятие. Или задержался на минуту, которая стала бы решающей и не дала произойти тому, что все же случилось. Мчась по объездной дороге, Лайне вылетел на встречку, и гнавшая на всей скорости фура решила судьбу Белого Кролика. Его джип больше напоминал скрученную консервную банку. У Лайне не было шансов, как и у меня. Жизнь сама распорядилась моими планами. Только артхаус. Никаких мелодрам. Врач, который проводил экспертизу, удивился, как он вообще дошел до машины: Лайне был так обдолбан, что должен был умереть от передозировки еще до того, как повернул ключ в замке зажигания. На похоронах, стоя бок о бок с Кьютом и сжимая его холодную руку, я догадывалась, что он ничего не знает. А после церемонии, когда он порывисто обнял меня и позволил себе заплакать, я в этом удостоверилась. Лайне унес нашу тайну с собой. Там же была и Айну. Она подошла к нам только для скомканного и сухого приветствия и нескольких банальных фраз соболезнования. Ее заплаканные глаза скрывали солнечные очки, и я до последнего сомневалась, что это вообще была она. Мне тоже было что скрывать, но, к счастью, темные очки для этого не требовались. Моя тайна была гораздо глубже. Возможно, даже глубже, чем я подозревала. Она и сейчас со мной в той или иной степени. Так и не разгаданная, странная и неуловимая, как вспыхивающие в голубых глазах искорки лазурита. И она останется со мной навсегда, ведь побывать в экзотической стране и распробовать черешневую горечь я уже не смогу. Невозможно отправиться в страну, от которой остались только две выцарапанные на стене буквы «Л», которые так и не закрасил дворник. Не сомневаюсь, они там и до сих пор. И с ними все хорошо. Зимой на них падают тени пушистых снежинок. А коротким летом их согревают ласковые солнечные зайчики.
Примечания:
* Отсылка к песне Шер «Believe».
