Регулярно

      Иногда Акааши думает начать курить, но потом одергивает себя, снимает очки и трет глаза. Люди курят в фильмах, в книгах, в курилках и на остановках. Акааши курить нельзя, у Акааши мигрень. У Акааши голова. Голова — таким голосом выделить, протянуть значимо, мол, самодиагноз, да, дело такое.       Он провел за клавиатурой около пяти часов, телефон опять выручает: четыре утра. Привет. Доброе утро.       Ах да, точно, таблетки. Вкладка со списком ненавязчиво мельтешит в свернутом окне браузера, и Акааши гуглит там же, в строке с сайтом, круглосуточные аптеки. Чтобы не тратиться на транспорт, вполне можно дойти дворами. Все равно спать он уже не собирается.       Ночью здорово. Ночью воздух другой и людей вообще нет, ночью дышится даже легче. А еще ночью не мигренит, не стучит и не светит. Солнце не светит, конечно. И Акааши не светит выправить режим.       По пути в аптеку он встречает бродячую собаку, равнодушно проходит мимо, вспугивает случайно голубей на ветке, улыбается сонному продавцу в круглосуточном продуктовом магазине. Долго петляет, доставать телефон из кармана — холодно, так что вне тесного мира пальто и шарфа остается только кончик носа и запотевшие очки. Это раздражает.       Есть такие люди, которые радуются. В смысле, много. Очень. Они, как правило, безумно активные, по-безумному горят одновременно кучей идей, счастливо ловят вдохновение в каждой мелочи вокруг, в мерзнущих носах и запотевших очках, снеге в лицо, и вообще больные какие-то. Эта вся яркость не нужна на деле никому, это вдохновение и торопливость. Самое удивительное, — когда такие люди не сидят на антидепрессантах или крепких таких транквилизаторах. Ты им обычно — слово. Они тебе — двадцать. Капсом, без запятых и точек, порой с глупыми смайликами. Пулеметной очередью. Конфетти прямо в лицо. Акааши не любит конфетти. Когда каждый день — праздник, каждый день мигренит по-черному, каждую ночь лихорадит так, что размазываешься по клавиатуре, а эти самые, безумные, кидают тебе в лицо еще дозу, на, лови, апорт, фас, получай этим всплеском оглушающего ужаса в самое лицо, мимо шарфа, за которым прячешься от вспышек перед глазами и других, нормальных. Мимо всего-всего, будто прицельно метят.       Акааши не то чтобы не любит веселых людей. Любит. Просто, когда мигренит и ломает, а впереди зима и гриппование под одеялом, они немного, самую капельку, раздражают. Акааши мигренит слишком часто. Акааши иногда их боится немного. Горят, как бенгальские огни, пытаются всех вокруг этим странным заразить, а чувствительность на максимум, и газ от малейшего прикосновения вжимается в пол. Он даже не уверен почему, может, потому что сам не такой: не горит, не искрит, не понимает, — даже неважно, мигренит его или нет, может, хотел бы, но, правда, извините, он не может, он не такой, а может, такой, может, газ вполне себе вжимается, тут, может, в двигателе проблема, он барахлит немного, может, такие дела.       Решать проблемы с двигателями сложно. Да и, в принципе, решение проблем вызывает мигрень. Если мигрень уже была, она становится сильнее. И Акааши начинает опять немного потряхивать, причем все вокруг такое белое, такое, оказывается, уже снежное, падающее с неба, на которое, если честно, не особо хочется смотреть, чтобы узнать цвет, но небо наверняка темное, рано же, зачем ему быть светлым, если люди, нормальные люди, спят, это Акааши тут плутает по дворам, в поисках аптеки тыкается на улицы с фонарями, не хочет смотреть на небо, не хочет смотреть под ноги, вперивается взглядом в бродячих собак и случайных голубей, и на него падают прямо с неба снежинки, а может, не падают, может, у него в глазах так рябит от накатывающей мигрени, может, и вправду рябит.       Когда холодом целует кончик носа, Акааши точно узнает, что это снежинка. Потому что мушки и вспышки перед глазами не падают на носы, тем более их не леденят. Смутная тревога из-за этого начинает успокаиваться.       Вообще, о том, что волнует, всегда лучше молчать. Потому что, во-первых, если что-то действительно волнует, а ты говоришь об этом вслух, вживую, люди становятся немного неспокойными, нервными даже, комкуются всем своим существом и пытаются не то утешить, не то пожалеть, иногда вообще не знают, как реагировать на эту чушь, а Акааши наблюдает за этим номером, и ему немного забавно. В конце-то концов, он же не просил, он просто рассказал.       Однажды на философии, куда Акааши подался вроде как, чтобы не сидеть дома, а в итоге стал даже немного общаться с преподавателем, так вот, на этой самой философии однажды Акааши разрешил себе высказаться.       Ведь музыка на самом деле — текст. И картины, и глина, и люди с огромными домами и голодными машинами, все — текст, который читать надо, как прозу, поэзию, считывать символы и складывать из них свой мир. Чем больше прокручивать в голове все это, тем очевиднее становится, что ты и сам — текст. И этого было вполне достаточно, потому что преподаватель кивал довольно, а остальные слушали. Если Акааши не ошибается, так оно все работает. И ладно бы, но он напоследок, как машина без тормозов, выдал что-то, что удивило даже этих всех философов. Обескуражило. Акааши больше не довелось навещать их, он был занят рандеву с мигренью, и вообще все стало немного странно.       Не успевает закончить мысль, потому что чаша, о которой он даже не подозревал, опрокидывается на него холодным потом. По капле, как из пипетки, капало беспокойством в эту чашу последние… сколько? Акааши не уверен. Но он знает, что скрип снега под его ногами буквально двоится. Слуховая галлюцинация такая забавная. Только вот она постепенно становится все громче, кстати, кажется, впереди тупик.       Акааши пытается вспомнить, что делают обычно в таких ситуациях. Что? Когда снег скрипит под твоими и чьими-то еще ногами, обернуться страшно, а ты заплутал в дворах; когда пальцы немеют и затапливает медленно панической деревенелостью, когда всего лишь хотел купить таблеток и избавиться, наконец, от мигрени, а провидение решило избавить от мигрени другим способом.       Он срывается на бег, снег ежится колюче и залетает прямо в шарф, в нос попадает, а потом шарф спадает. Акааши не оборачивается, спотыкается по снегу кое-как, в голове панически отбивает непонятно откуда взявшийся счетчик. У стены дома впереди видно немного света, скрип сзади не слышен из-за тяжелого дыхания, точнее, слышен, но не может быть он таким, не двигаются люди так, это ему мерещится от страха, наверняка скрип вместе с шагами остался позади. Наверняка.       Впереди тонкий переулок, место между двумя домами, за ними — улица с фонарями и тишиной. Без скрипа. Акааши рвется уже надсадно, хрипит, как загнанная лошадь, что-то цепляет его шею, холодное, тонкое, он дергается. Слишком сильно, вылетает на дорогу, машин не видно. Акааши практически скользит по ней, но напротив очень ярко, и дверь перед этим «ярко» выглядит твердой, так что приходится зацепиться за ручку, распахнуть с вдарившим по барабанным перепонкам звоном и протолкнуть себя на последнем дыхании внутрь.       Светло. Белые стены, чистый пол, девушка с кругами под глазами.       Аптека. Круглосуточная.       Акааши замирает, выпрямляется медленно, выдыхает, тайком оборачивается на дорогу, но переулок, из которого он выскочил, слишком темный, и видно только дерево рядом с ним. Акааши расстегивает немного пальто, трет линзы очков и проходит глубже внутрь. Электрический свет немного раздражает после долгого времени на улице в темноте, и, когда он вспоминает, зачем искал аптеку, просит девушку помочь с поиском таблеток. Она суетливо вытягивает из шкафчиков называемые препараты, слишком много переспрашивает и странно косится. Это раздражает.       Акааши вспоминает, что так и не ответил на сообщение Сугавары, но, когда он достает телефон, оказывается, что ошибся и ответил еще ночью. А еще, что почти утро.       Домой он добирается тревожно, с оглядкой, хотя и понимает бредовость ситуации. В конце-концов, ну, какой уважающий себя маньяк будет гнаться за тощим студентом по дворам в пять утра? Акааши изо всех сил старается себя в этом убедить.       Дома холодно, окно распахнуто, и он плотно его закрывает, а потом кутается в толстое одеяло у батареи и незаметно для себя проваливается в сон.       Во сне Акааши будто бы в невидимом и неосязаемом пузыре: нем, глух, не может достучаться до людей, а те крутят пальцем у виска или не понимают его, отшатываются, как от психически больного, а Акааши кричит, сейчас голос сорвет, но срывать нечего. А еще. Безумно. Болит. Голова.       Он просыпается в холодном поту, фрагментально, сначала — глаза. Он бездумно фокусируется на переплетении сплетении волокон ткани на одеяле, дальше ее фактура теряется и размывается, а потом на стене, кровати, — так, что одеяло превращается в некую белую ауру на периферии зрения. Потом он как-то дергается, — так, что стопу прошивает судорогой и приходится разминать ее ледяными пальцами, чертыхаясь сквозь зубы и болезненно кривясь. Когда отпускает, он медленно встает, опирается на подоконник и дышит тяжело, потом кидает взгляд на улицу.       Люди тремя этажами ниже торопятся, не смотрят наверх, а небо какое-то синюшное и, вообще, вот-вот расплачется дождем. Тут же, на подоконнике, шуршащий пакет, набитый упаковками таблеток.

***

      Следующие две недели Акааши пытается снести свою мигрень накупленными препаратами, пожертвовав даже посещаемостью (все равно чем быстрее он закончит, тем быстрее вернется к учебе) и посещением отца в лечебнице. Это немного похоже на попытку пробить кирпичную кладку резиновым мячом, но, когда мусорное ведро осуждающе смотрит из угла комнаты шуршащим блистером кучи упаковок с желтыми, белыми, красными таблетками, а пакет осиротел до трех пачек, перед стеной замаячил Демпресцил ядерной боеголовкой в ореоле божественного дарования.       После кучи побочных эффектов, бессонных ночей, но упорного, вот прямо до скрипа в зубах желания найти действующие таблетки («Чтобы с одной уносило», — злился про себя Акааши). Аллилуйя, черт подери.