Сказка о добром молодце Люцифере да красной девице Виктории

      Грустный трунь по гуслям…              Гой вы еси, добры молодцы! Выходило красно солнышко, согревало землю нежную, поливало теплом тёплым. Выходили добры молодцы в поле, да сжимали дланями своими удалыми члены свои молодецкие, да орошали они землюшку плодородную, пищу нам дающую.              Да покрылася земля-матушка шубою снежною. Да усеял мороз лютый, персты замораживающий. Да ступили сапожки сафьяновы басурманские да на землюшку родненькую — погибель девичью принесли. Налетели тучи-вороны, грусть-печаль принесли на землю доброго молодца Люцифера да девицы красной Виктории. И не сыскать было спасения от ворога лютого. Не сыскать было богатыря, силою своею богатырскою басурманина гонявшего. Извелися богатыри. Измельчали.              Времена тёмные на землю родненькую ступили. И не было во всем царстве девицы, что речами своими да движениями опытными предсказала бы будущее царства по хую молодецкому, венками увитому. Покрыто будущее доброго молодца теменью тёмной, пылию толстой да грустью молодецкой. Не найти было счастия даже с красной девицей Викторией. Не ублажали уста её чресел молодецких, не распаляли персты тонкие шаров огненных, зелием налитых. Не складывалися венки лазурные в будущее светлое, не пылали ланиты молодецкие чудом-чудным и дивом-дивным.              Чахнул добрый молодец на груди девичьей.              Долго ли, коротко ли шёл басурманин по землюшке выжженной. Куда б ни упал взгляд его чёрный, всюду цветы алые да листья зелёные сникали, всюду вода кровью багряной обращалась. Много жизнюшек отобрал он рукою своею крепкою. Много персей девичьих обласкал он перстами своими нежными. Но не чувствовал он душеньки родимой, пустовало место на ложе его стылом да взор устремлялся в небо голубое.              Раз пошла красна девица Виктория по грибы. Повязала ленту красную в косу русую, завязала лапти новенькие, подошвой красные да слоями высокие, взяла в руки кузовок и отправилась на опушку леса к подругам своим лягушкам. Солнце красное землю грело да снега басурманские растопило. Поднялися на опушке грибы-шляпки. Собирала красна девица только ножками толстые, похожие на член молодецкий. Напевала она песни дивные заморские, словами простые да смыслом обделенные. Не заметила красна девицу погибель свою.              Налетел ветер сильный, взметнул он юбки девичьи, исподнее показывая. Закричала Виктория, завопила. Лишь сильней стал ветер. Закружил вокруг девицы да обернулся чудовищем страшным — добрым молодцем, красотою Люцифера затмившим. Чёрны очи смотрели на деву с жаждой, крылья тёмныя трепетали на ветру, распушались перьями. Протянул он руку девице да увлек на землю-матушку.              Не противилась красна девица, отдалась добру молодцу. Приласкал он перси девичьи, намотал косу на длань молодецкую. Все умения похабные показала ему красна девица, кажду венку обвела язычком своим ловким. В очи чёрные заглядывала да на хуе молодецком прыгала, перси свои в лицо ему направляла да перстами черны волоса тянула. Подарил он ей диво дивное, какого добрый молодец Люцифер ни в сказке рассказать, ни пером описать не смог. Слизала язычком своим ловким она силушку богатырскую да прильнула к груди молодецкой.              Мрачен был басурманин окаянный. Оттолкнул он красну девицу. Распрямил спину свою богатырскую да крыльями тёмными поднял ветер. Полетели перья в Викторию. Увернулась красна девица да отступила.              — Проклятье на челе моем лежит. Не смогла ты снять его. Не полюбила тёмну душеньку мою, — полыхнули очи тёмные огнями алыми.              На беду Люцифер на поиски красной девицы отправился. Взмахнули крылья червлёные. Ступил добрый молодец сапожками сафьяновым на землю да воззрился очами своими пылающими на красну девицу да басурманина окаянного.              — Кто это? — нахмурил брови басурманин.              — Батюшка мой, — опустила красна девица очи свои ясные, залилися румянцем ланиты пухлые да задрожали персты нежные.              — Батюшка?              Не верил басурманин словам девичьим. Воззрился он на молодца доброго, да вопрошал очами своими пылающими.              — Кто ты, добрый молодец? Богатырь ты аль хуй дрожащий?              Оскорбилась тёмна душенька молодецкая, да сдержал Люцифер гнев свой праведный. Задрожали крылья червлёные, заскрипели зубы булатные да сжалися кулаки крепкие.              — Люцифер я, лицом пригожий да членом длинный, — полилися слова из уст Люцифера аки мед. — Али враг ты нам? Али спасение земле нашей принесешь?              — Доброзлей я, коли будешь ты меня языком своим величать. Имя же моё сложное, уху заморскому чуждое.              Проглядели очи басурманские, проглядели погибель на головушку темную. Налетела красна девица на него с поцелуями, устами следы оставляя. Обвила Виктория руками выю молодецкую, прыгнула на басурманина аки лань хрупкая. Повалила бы добра молодца, да крепкий был он. Силушка в Доброзлее была несметная, да против красной девицы бесполезная. Налилося лицо его синевой, вздулись вены на вые. Поднял он очи на Люцифера.              — Помоги мне, добрый молодец, — возмолился Доброзлей; распрямил он плечи свои богатырские, сверкнул очами своими тёмными да раскинул руками длинными. — Обласкаю я тебя. Каменьями одарю да шелками заморскими, каких ни у одной красной девицы нет. Спаси душу мою тёмную от девицы красной, персями выдающейся.              Слова добрый молодец Люцифер не вымолвил. Думу тяжкую думал, желания свои пересчитывал. Были любы ему девы красные, были любы ему чресла ихние. Было любо ему членом молодецким да по устам червленым водить, семенем своим сладким на чело изливаться, благодатью благословлять. Да не было это любо душеньке его, не грели его прелести девичьи долгими зимними ночами.              А был ему люб трон подземный, пиками точеными окруженный да из мечей врагов сплавленный. Чуть сомкнутся вежды молодецкие, и видит Люцифер тут же сон яркий: восседает он на троне батюшкином да правит царством Подземным.              — Не надобно мне камений драгоценных да шелков заморских, — громом возвестил Люцифер да перстом в небо указал. — А надобно мне трон подземный, да батюшка здоровьем пышет и характером крепок. Жить ему ещё осьмнадцать столетий, да стар буду я. Телесами дряхл, да хуем вял. Сгорит молодость молодецкая аки травушка зелёная под лучами Ярилы-красного.              Промычал что-то Доброзлей аки теленок меленький в объятьях красной девицы Виктории, да кивнул челом своим суровым:              — Будет тебе трон подземный!              Распушилися перья багровые, вгрызся каблучок сафьяновый да в землюшку мягкую. Заходили мышцы под рубашкою расшитою, затрещали швы по ниточкам. Засочилась силушка молодецкая да из перстов длинных, в разврате искусных.              — Не посрамлю я силушку молодецкую!              Оторвал добрый молодец Люцифер пальцы девичьи от басурманина, отбросил красну девицу в сторону да закрыл грудью своей Доброзлея. Трижды отбивал добрый молодец персты длинные девичьи, трижды спасал басурманина от погибели его горькой. Трижды живота своего не жалел, поцелуи жаркие девичьи принимал на себя. Разгорался огонь в чреслах молодецких, да держал себя в дланях добрый молодец. Сильна была красна девица, да диавольское желание трона подземного было сильнее.              Выдохлась красна девица. Вздымалися перси налитые, в сарафан облаченные, горели ланиты румяные да алели уста опухшие.              — Люб ты, дорог мне, басурманин окаянный, — ударил Люцифер каблучком сафьяновым по землюшке родненькой, сверкнул очами червонными, зеницами чернеющими да приласкал-приголубил доброго молодца басурманского. — Женюсь я на тебе.              Налетел ветер сильный, взметнул одежи царские да разметал волосы непослушные. Ослепил Ярило Люцифера да Викторию. Сокрыл Доброзлея ото взора чужого. Поднял ветер вьюгу белую, укутал он басурманина окаянного. Света белого не видно, солнце красное за тучи скрылось. Гром раздался, да Перун разгневался: поразил он молнией Доброзлея, разлетелися искры алые да утихла буря снежная.              Обернулся Доброзлей красным молодцем. Тёмны волосы аки пепел обернулися, очи черные потянулись серыми тучами. Поднял очи Доброзлей свои на Люцифера, улыбнулся он устами своими румяными. Оттолкнул добрый молодец красну девицу, кинулся он в объятия Люцифера, окропил лицо молодецкое слезами своими жаркими да поцелуями пылкими. Разлилось внутри Люцифера чудо-чудное да почувствовал добрый молодец диво-дивное.              — Пригож ты рожей, Люцифер, хуем длинный да речами сладкий, — прильнул Доброзлей к груди молодецкой, да отпихнул дланью крепкой красну девицу. — Снял ты с меня проклятье. Все миры завоюю для душеньки твоей тёмной, всех девиц положу к ногам твоим.              И стали они жить-поживать да добра наживать.