Перелёт

В принципе Тэхён видел нормально и даже пытался смотреть на Чонгука и по сторонам, но идти с полузакрытыми глазами ему было явно неудобно. То ли он старался зафиксировать линзу там, где была, то ли глаз начал побаливать от всех манипуляций, но радости на лице у него заметно не было, и помощь от Чонгука он воспринимал с благодарностью. — Хорошо, что мне попались именно вы, — сказал Тэхён, когда они вышли к центральному балкону второго этажа и пошли в сторону туалетов. — Отзывчивых людей, конечно, хватает, но некоторые начинают суетиться или дают невыполнимые советы... — Если бы вы меня не встретили, мы бы с вами не обменивались дурацкими шуточками, вас бы не пробило на ха-ха, и ничего этого бы вообще не было, — заметил Чонгук. — Знаете, нет худа без добра, — сказал Тэхён. — Если надо было испытать небольшой дискомфорт, чтобы компенсировать такую удачу, как наша с вами встреча, то это очень маленькая цена. Чонгук снова подумал, что Тэхён говорит странные вещи. Почему он был так уверен, что их встреча — это удача? Нет, понятно, что это интересное и очень маловероятное совпадение, но удача... Удачей называют что-то очень приятное, хорошее, какое-то благо с далеко идущими последствиями. А что такого мог Тэхён увидеть приятного и благого в их знакомстве? Вот Чонгук да, Чонгук мог увидеть, потому что Тэхён ему... Стоп. Ничего Тэхён ему не. Вот ни разу. Случайный попутчик. Симпатичный парень. И всё. Никаких там. Стоп. Но стоило запретить себе думать о странностях из знакомства и радостях от него, как в голову пришли другие соображения, основанные на вполне реальных физических ощущениях. Держать Тэхёна за локоть было против ожидания довольно удобно, и как только Чонгук подумал про это, сразу же сообразил, что не столько прикасается двумя пальцами к острой локтевой кости на сгибе, как планировал изначально и как изначально делал, а фактически держит Тэхёна под руку. Тут же захотелось отдёрнуть руку и отскочить в сторону — от испуга, чем это он таким занимается с полузнакомым мужиком. — Дурацкие линзы, — сказал в этот момент Тэхён, и вместо того, чтобы отодвинуться от него, Чонгук рефлекторно только крепче взял его за предплечье. Тэхён продолжал: — Мог бы совершенно спокойно надеть очки, но нет. Иногда я ненавижу себя за эту тягу поддерживать свой имидж. Очки не шли к этому образу, а у меня с утра была запись, а потом я решил, что и так обойдусь. И ведь знал, что в самолёте с линзами будет неудобно из-за сухости воздуха, что надо снять... Ай, да что теперь говорить... Он замолчал, и пока Чонгук придумывал, как его утешить и подбодрить (подбодрить было как-то надо, хотя в душе Чонгук был полностью согласен с доводами — в полёт надо надевать комфортное, а не модное), Тэхён заговорил снова. — Они ещё и неудобные, — сказал он. — Вроде бы я делал на заказ, и вроде бы они мне вполне подошли, но некоторых недостатков сразу не замечаешь. Ну ничего, сейчас я от них избавлюсь. Как только доберёмся до зеркала и воды. — Как раз почти пришли, — ответил на это Чонгук. Они действительно добрались до нужного места, и Чонгук придержал Тэхёну дверь, пока тот протискивался внутрь со своим громоздким чемоданом и ненадёжно установленной на нём сумкой. Завидев зеркала, раковины и воду, Тэхён обрадовался как щенок и тут же ринулся к ближайшему умывальнику. Чонгук решил оставить его на минутку, пользуясь случаем, а когда вернулся, Тэхён уже промакивал лицо бумажным полотенцем, глядя на себя в зеркало. Лицо у него было недовольно-раздражённое, а глаза красные. Глянув на подошедшего Чонгука в отражение, Тэхён сказал: — Выкинул их к херам. Чонгук сообразил, что злится Тэхён именно на линзы, а не на ситуацию в целом. Он встал к соседней раковине и тоже стал мыть руки и умываться — раз уж пришёл, почему нет. Тэхён всё ещё стоял рядом, теперь уперевшись руками в край панели, и рассматривал себя в зеркало. Чонгук глянул на его руки и некстати — а может как раз кстати — вспомнил, что во всяких там дорогих апартаментах модно устанавливать парные раковины, чтобы супруги не ждали друг друга, у каждого была своя раковина, и вообще это так стильно с точки зрения отношений, когда двое всё делают либо вместе, либо параллельно. Про эти раковины он много чего начитался и насмотрелся, когда они изучали дизайн интерьеров, а преподша у них вообще была повёрнута на этой теме, и Чонгуку постоянно хотелось ей сказать, что унитазы тоже надо ставить параллельные и вмонтированные в одну панель, чтобы уже действительно всё было комплектом для двоих... — Я теперь более-менее мобилен, покину вас на секунду, — сказал Тэхён и двинулся со своими вещами в сторону писсуаров и туалетных кабинок. Чонгук только кивнул и снова начал умываться холодной водичкой, фыркая, отплёвываясь и стараясь прекратить думать, какие тонкие у Тэхёна запястья, и какой он сам весь худой и стройный, но какой у него при этом низкий голос, и что постоять с ним рядом возле умывальников в общественном туалете аэропорта Домодедово будет единственно возможным вариантом постоять с ним возле умывальников, и никакой шикарной квартиры с парным сантехническим оборудованием на двоих с Тэхёном Чонгуку в жизни не светит, да и вообще какого хера он опять про интимные моменты, в которых принимает участие Тэхён, хватит это уже. В этот момент Тэхён снова возник рядом, слева, и снова стал мыть руки. Чонгук разогнулся, дошёл до аппарата с бумажными полотенцами и добыл себе оттуда длинную, жёсткую и будто бы даже занозливую простыню. Спустя пару секунд Тэхён стоял рядом, поднеся руку к индикатору и терпеливо ожидая, пока из отверстия выползет очередной кусок бумаги. — Качество бумажной продукции, конечно, оставляет пока желать лучшего, — сказал Тэхён, отрывая полотенце и начиная вытирать руки. — Но тем больше я ценю то, что вижу в Японии. Это реально помогает. Сравнение — великая вещь. — Особенно если ты потом остаёшься с качеством, а не с фигнёй, — заметил Чонгук, глянув на Тэхёна. Тэхён посмотрел на него в ответ, и тут Чонгук наконец заметил, что хотя веки у него слегка припухли, а глаза покраснели, сами глаза уже вовсе не голубые. — Так у вас карие глаза, — сказал Чонгук с лёгким удивлением. — А я думал... — Ну да, — ответил Тэхён, удивляясь в свою очередь удивлению Чонгука. — Как-никак я кореец — этнически. Тут без вариантов. Чонгук сообразил, что действительно сглупил. — Я просто подумал... У вас светлые волосы и голубые глаза... Тэхён слегка отмахнулся, словно этим жестом просил Чонгука не морочить себе голову. — Цветные линзы, — сказал Тэхён. — Очень популярная вещь в Японии. Но все почему-то любят оттенки коричневого. Там из людей не вышибешь эту идею — что глаза должны быть карие, а волосы чёрные, потому что всё остальное от лукавого. Но есть бунтари. Моя Миюки бунтарка. Обожает аниме про всяких заморских принцев, и даже когда-то давно сказала мне, что я похож на одного из них. Иногда я радую её, крашу волосы, ну и подбираю соответствующие линзы. Только в этот раз придётся ей потерпеть, линзы в помойке, где им самое место. — Вам так всё равно хорошо, — сказал Чонгук, не задумываясь над тем, что говорит. Они с Тэхёном стояли сейчас близко друг к другу, гораздо ближе, чем раньше, и у Чонгука что-то шевельнулось в груди. Стало как-то неспокойно и хорошо одновременно. Он поймал себя на этом подозрительном переживании и поспешил разрушить момент, чтобы дело не зашло туда, куда страшновато и подумать. Тэхён, видимо, испытал что-то подобное и пришёл к сходным выводам, потому что они с Чонгуком произнесли одновременно: — Пойдёмте? А потом так же одновременно: — Да. Оба усмехнулись, забрали свои вещи и направились прочь из туалета. Снаружи Тэхён сказал: — Вроде ту часть программы, которая касалась еды, мы с вами выполнили. Теперь по плану прогулка и досужие размышления? Чонгук кивнул. Они двинулись в обратном направлении, к соседнему крылу аэропорта, мимо зон отдыха с полупустыми рядами кресел, вдоль ограждения балкона, мимо магазинчиков и ресторанчиков, мимо других зон отдыха, пока не очутились над зоной прилёта, практически над выходом для прибывших пассажиров. Внизу толпились встречающие вперемешку с таксистами и теми пассажирами, которые, прилетев и миновав все таможенно-пропускные формальности, не могли сообразить, куда им двигаться дальше. Тэхён подкатил чемодан к ограждению и облокотился на перила. Потом оглянулся на Чонгука. Чонгук подошёл и встал рядом. Несколько минут они молчали, глядя вниз на слабо шевелящуюся толпу, и Чонгук подумал, что Тэхёну логично было бы достать очки, раз уж он снял линзы, но самого Тэхёна это, видимо, не сильно заботило. — Зона прилёта — странное место, — сказал Тэхён вдруг. — Почему? — спросил Чонгук. Он стоял сейчас очень близко от Тэхёна, почти касаясь его локтем, и не мог заставить себя оступить хотя бы на полшага. Что было в Тэхёне именно сейчас такого, что хотелось держаться к нему поближе, Чонгук не знал. Не хотел знать. — Я никогда никого не встречал, — сказал Тэхён, и Чонгуку понадобилось несколько секунд для того, чтобы понять, что он говорит о встречах в аэропорту, а не о встречах по жизни. Тэхён продолжал, глядя вниз: — Так получалось, что я всегда был тем, кто путешествует, и никогда — встречающим. Зал прилётов и люди, которые там ждут... У меня от этого места и от этих людей какое-то тоскливое чувство. Будто это тупик, конец пути, и люди здесь стоят в тупике и никуда не смогут сдвинуться. Глупо, да? Ведь они только сейчас там стоят, а на самом деле в любой другой день могут сами стать отбывающими пассажирами. И стоят-то они не просто в тоске, они ждут тех, кто прибыл сегодня, а это родственники или друзья. Даже для таксистов прибывающие пассажиры — это возможность заработка, то есть позитивный момент. И всё равно это чувство... не знаю... чувство утраты перспективы, что ли?.. Чонгук посмотрел на него искоса, на его чёткий профиль, на чёлку, падающую ему на глаза, и подумал, что никакой утраты не может испытывать человек, который встречает Тэхёна, если только Тэхён потом остаётся с этим человеком. А вот тот, кто встретил его и вскоре расстанется... Идея зоны прилёта как утраты захватила Чонгука против его воли, и он попытался сбросить наваждение. И сделал то, чего не ожидал от себя — дотронулся до руки Тэхёна кончиками пальцев. Всего на мгновение. Будто бы лишь для того, чтобы привлечь внимание. Только ли для этого, Чон Чонгук? Тэхён повернул голову и посмотрел на него. — Нас с вами ждёт зона вылета, — сказал Чонгук. — Полная противоположность зоне прилёта. Просто бесконечные перспективы. На это Тэхён не отреагировал. Он всё смотрел на Чонгука, а потом произнёс, снова отворачиваясь и глядя вниз, на редкую и малоподвижную толпу встречающих: — В зоне прилёта только одно хорошо — что всё закончилось. Чонгук продолжал смотреть на него искоса, когда Тэхён неожиданно произнёс, тихо и как-то виновато: — Я должен вам признаться. На самом деле я жуть как боюсь летать. Первой реакцией Чонгука было удивление. По двум причинам. Первая: Тэхён был вполне расслаблен не только до этого момента, но и сейчас, когда сказал о своей аэрофобии. Вторая: Тэхён говорил ранее, что работает на два города, а это невозможно осуществить при его специализации иначе как летая туда-сюда. Так он Тэхёну и сказал: — А как же вы летаете во Владивосток, а потом обратно? — Преодолеваю свой комплекс, — сказал Тэхён невесело. — Это, пожалуй, самый большой минус моей работы — необходимость пользоваться авиасообщением. — А как вы добрались до Москвы? — спросил Чонгук. — Прилетел, — ответил Тэхён. Затем посмотрел на Чонгука и пояснил: — У меня не бывает приступов паники, к счастью. Я могу себя заставить не думать ни о чём, связанном с тем фактом, что самолёт в воздухе. Но это самообман. Чонгук смотрел на него, ощущая, как удивление постепенно сменяется сочувствием. — Знаете... — произнёс Тэхён, снова отворачиваясь и устремляя взгляд вперёд, на огромные, во всю стену окна, на площадь перед аэровокзалом, на стоянку такси, транспортную развязку и дорогу, уходящую прямой лентой к горизонту. — Знаете, я никогда никому не говорил. Я думал: ну какая кому разница, что у меня в мозгах сидит эта фигня? Некоторые боятся темноты, некоторые — насекомых. Я боюсь летать. Но я же взрослый человек. Я же могу себя контролировать. И я себя контролирую до такой степени, что иногда забываю про свою фобию. И всё равно, если бы вы только знали, как мне хотелось наконец-то пожаловаться кому-нибудь, кто мне сможет посочувствовать... Чтобы меня кто-то пожалел... Странно... Вроде сам не думал, а получилось, что я жалуюсь именно вам... Чонгук почувствовал, что сминается изнутри, будто карточный домик, на который уронили каменную глыбу, и никакого Чонгука внутри тела Чонгука уже нет, только какие-то разрозненные куски. Пожалеть Тэхёна захотелось до такой кошмарно невероятной степени, что стало страшно, и от этого страха Чонгук в момент похолодел. У него даже ладони вспотелил, и он, сам того не замечая, стал вытирать их о штанины. — Зато я уверен, что вы и аэрофобия — понятия несовместимые, — сказал Тэхён, глянул на Чонгука и снова отвернулся. — В вас есть что-то такое, будто вы мысленно не в пути, а в его конечной точке. Будто ваша цель важнее сопутствующих обстоятельств. Это замечание удивило Чонгука ещё больше, чем признание Тэхёна и собственная реакция на это признание. — Обычно я для всех тот, кто не видит ничего, кроме препятствий, — сказал Чонгук. — Я и сам себя таким считаю. Мне впервые кто-то говорит, что я человек, который видит перед собой цель и даже мысленно её уже достиг. Тэхён хмыкнул и снова на короткое мгновение посмотрел на Чонгука, прежде чем в очередной раз отвести взгляд. — Вы у меня первый, кому я признаЮсь, а я у вас первый, кто вас признал, — сказал он. — При других обстоятельствах я бы откровенно посмеялся, потому что это смешно — что мы друг у друга первые в таких важных личных вопросах. Но мы с вами так странно пересеклись в этом мире... С каждой минутой я вижу всё меньше забавного или смешного, и все странности кажутся совершенно логичными. Вы согласны? Чонгук облизнул пересохшие губы и произнёс голосом, которому постарался придать максимум естественности, несмотря на то, что далось ему это с колоссальным трудом: — Что вы имеете в виду? — Ну, назовите какую-нибудь странность, — сказал Тэхён. — Что-то, связанное со мной, что внезапно перекликается с вашей жизнью и вашей личностью. — Кроме того, что вы живёте в городе, который два года назад внезапно дал мне понять, что он мой город? — спросил Чонгук. Его слегка заклинило. — Да, но это не обязательно должно быть что-то масштабное. Вспомните вообще какую-нибудь ерунду, — сказал Тэхён. — Вроде того, что вы были на одной из моих выставок, когда не знали, что я организатор, или что мы с вами в Москве жили на одной улице, или... не знаю... что вы любите жилеты на четыре пуговицы. Это последнее вообще было бы феерично, потому что я как раз вчера решил, что надену именно этот костюм, потому что он с жилетом. — Я люблю зелёный цвет, — сказал Чонгук как заворожённый. — О Боже, — Тэхён всё-таки рассмеялся и даже на несколько секунд спрятал лицо в ладонях. — Боже. Это какое-то сумасшествие. Чонгук был согласен. И к своему дальнейшему ужасу понял, что ему хочется истерически хихикать обо всех этих совпадениях не просто так, стоя тут столбом, а привалиться к Тэхёну и уткнуться лбом ему в плечо. И вообще обнять его за плечи. К счастью, самому Тэхёну аналогичных идей в голову не приходило. Отсмеявшись, он снова стал серьёзен и слегка погрустнел. — Ну вот я и осуществил свою давнюю мечту и пожаловался симпатичному мне человеку, — сказал он. — Что-то есть хорошее и правильное в том, что мы с вами просто случайные попутчики и едва ли увидимся снова. Есть же такое, что все рассказывают про себя незнакомым людям в дороге. Рассказал, снял камень с души и отправился своей дорогой, свободно и легко. Стоило Тэхёну произнести эту фразу, как Чонгук понял, что всю оставшуюся жизнь на душе у него будет лежать та гранитная глыба, которая не только никуда не денется, когда Тэхён исчезнет из его жизни, едва сойдя с самолёта в Нарите, а наоборот из гранитной превратится в свинцовую, и Чонгуку предстоит учиться жить с этой глыбой, потому что живут же как-то люди, которые безответно... Что?.. Безответно что?.. Чонгук понял, что должен срочно сделать что-нибудь отвлечённое, чтобы не сделать какую-нибудь глупость. Нужно было как-то прийти в чувство, в сознание, в здесь-и-сейчас, покинуть это его любимое а-вдруг-если-бы. Надо было сделать себе некомфортно. А лучше больно. И за короткий миг Чонгук придумал для себя только одну боль. — А как же ваша жена? — спросил он. — Разве вы не рассказывали ей, что боитесь летать? Ведь у вас с ней доверительные отношения, как я понял. Да, понял, а вот чего до конца не понял, так это насколько удачно он выбрал способ причинить себе боль, потому что ответ Тэхёна разорвал его изнутри. — Моя жена — это моя спутница жизни, — сказал Тэхён. — Даже не вторая половинка. Целое, состоящее из половинок, может развалиться надвое, и отдельные куски уже не будут частью целого. Я могу рассказать ей о своих проблемах, если знаю, что она даст мне совет или окажет помощь. Мы с ней всегда так делаем — обращаемся друг к другу за советом и за помощью. Но тут... Она не сможет мне помочь. Зато она будет знать, как мне тяжело. И ей тоже станет тяжело, только тяжелее, чем мне, потому что она будет осознавать своё бессилие. А мне будет тяжелее от того, что она мучается от чувства вины, хотя никакой вины здесь нет и не может быть. Мы с ней не две половинки, мы проросли друг в друга корнями. Показать ей мою фобию... да просто взвалить на неё то, с чем я не справляюсь и с чем точно не справится она, — это подрезать корни, и я даже не могу сказать, чьи, потому что мы с ней едины. Чонгук стоял у перил ограждения балкона на втором этаже аэропорта Домодедово, прямо над зоной прилёта, смотрел вдаль сквозь стеклянную внешнюю стену и ощущал со всей ясностью, что на одну счастливую пару нашедших друг друга приходится сто тысяч одиночек, склеенных попарно кое-как, и ещё сто тысяч отдельно валяющихся глиняных черепков, считающих себя людьми. И Чонгук — один из этих последних. — Тогда хорошо, что мы встретились и вы смогли сказать это мне, — проговорил он. — Теперь вы отправитесь на встречу с вашей Миюки совершенно свободным от всякого груза. Чонгук не представлял, как звучит сейчас его собственный голос, но было, наверное, что-то не в порядке, потому что Тэхён выпрямился и повернулся к нему всем корпусом. Чонгук не смотрел на него, движение Тэхёна он заметил лишь боковым зрением, но знал сейчас, что Тэхён смотрит на него во все глаза и пытается понять, что происходит. А вдруг он поймёт? Вдруг он поймёт больше, чем понимает сам Чонгук? Ведь Тэхён видит людей насквозь. — Я безумно вам за это благодарен, — сказал Тэхён тихо. — Вы просто не представляете, до какой степени. И вы просто не представляете, до какой степени я счастлив, что вы будете рядом со мной в самолёте. Что у меня теперь не просто где-то в этом мире есть человек, которому я отдал часть своего страха, а что этот человек будет рядом и сможет меня поддержать, как никто другой, просто своим присутствием, и именно в момент, когда страх проявляет себя и когда ничего невозможно сделать. Если бы Чонгуку когда-то сказали, что однажды он станет "человеком, который есть где-то в этом мире", и что быть таким человеком — невероятная ценность, он бы, наверное, покрутил пальцем у виска. А сейчас он подумал, что стать тем, кто где-то есть у Тэхёна, — это очень, очень, это колоссально много, потому что вокруг просто до хуя народа, которого у Тэхёна нет и который ему нахуй не сдался. Потому что соседние раковины в общественном туалете аэропорта — это максимум доступного интима, соседние кресла в самолёте — это максимум совместного комфорта, и стать кем-то где-то в этом мире — это максимум близости, какая возможна для Чонгука и Тэхёна. И если бы не было этого мизерного максимума, не было бы вообще ничего. А ещё Чонгук подумал, каковы были шансы получить мизерный максимум. Подумал — и внутренне сжался. — Тэхён, — проговорил он, глядя на площадь перед аэровокзалом и не видя её. — Когда я бронировал билеты, я думал, не полететь ли мне на день раньше. — Когда я прилетел в Москву, я всерьёз подумывал, не забить ли мне на последнюю презентацию и не улететь ли домой на день раньше, — сказал Тэхён. Чонгук чувствовал, что Тэхён по-прежнему стоит и смотрит на него. — Я хотел лететь Аэрофлотом, — сказал Чонгук. — Это через Шереметьево. — Показать вам мою записную книжку, где я сравнивал цены билетов JAL и Аэрофлота на эти дни? — спросил Тэхён. — Когда я два года назад впервые полетел в Японию, меня просто торкнуло. Я проснулся однажды с мыслью лететь в Японию. Это возникло из ниоткуда. Просто шиза, — сказал Чонгук. — Месяц назад я вспомнил, что существует Москва и что мне можно бы там поприсутствовать по своим служебным. Неужели вы думает, что я мог пролететь с одного конца континента на другой по какой-то иной причине, кроме шизы? — спросил Тэхён. — Я вас не понимаю, — сказал Чонгук. Всё он понимал. — Понимаете, — сказал Тэхён. — Ничего не случилось такого, чего не должно было бы случиться. — Думаете, у нас не было шансов разминуться? — спросил Чонгук. — Ни единого, — сказал Тэхён. — Так что смиритесь. На ближайшие часов пятнадцать вы мой. Чонгук надеялся, что Тэхён не заметит, как порывисто он вздохнул.